Дэвид Лоуренс - Радуга в небе

Сердце ее отзывалось на эти слова. Она тоже гордо шествовала, грядя, и битва ее — ее собственная и от Господа, а муж ее — лишь средство.

В такие дни она забывала о нем. Кто он такой, чтобы тягаться с ней? Нет, он даже не великан-филистимлянин. Он как Саул, кичащийся своей царской властью. И в душе она смеялась. Да кто он такой, чтобы кичиться своей царской властью? И она горделиво смеялась в душе.

И она будет пускаться в пляс в экстатическом восторге помимо него. Он рядом в доме, и потому она будет плясать перед Всевышним, свободная от обязательств перед мужем. Субботним вечером, растопив камин в спальне, она сняла одежду перед огнем и стала плясать, вздымая вверх руки и вскидывая колени в медленных ритмических движениях экстаза. Муж был дома, и тем неистовее бушевала в ней гордость.

Она услышала, что он поднимается по лестнице, и содрогнулась. Она стояла перед огнем, и отсветы огня освещали ее ступни и икры, голые в неясном, сумеречном свете, она подобрала волосы. Он изумился. Он остановился в дверях, хмуро глядя на нее исподлобья.

— Что ты делаешь? — спросил он резко. — Ты простудишься.

А она опять подняла руки и продолжала танец, чтобы уничтожить его, и свет плясал на ее коленях, когда она проделывала в глубине комнаты эти медленные грациозные движения.

Он попятился к двери и стоял в черной сумеречной тени, ошеломленно наблюдая эту картину. А она раскачивалась медленно, плавно, как полный зерном колос, белея в сумраке, кружась перед огнем, уничтожая его этой пляской, танцуя в восторге экстаза во славу Всевышнего.

Он смотрел на нее, и душу его жгло огнем. Он отвернулся, не желая смотреть, так больно было глазам. Изящные руки и ноги ее все вздымались, волосы растрепались и мотались космами, а большой, странный, чудовищный живот был обращен к Всевышнему. Лицо ее было вдохновенным и прекрасным, она исполняла экстатический танец перед ликом Господа, и никто из мужчин был ей не нужен.

Ему больно было наблюдать эту картину, так больно, словно его привязали к столбу для сожжения на костре. Он чувствовал, что сгорает живьем. Странная власть этой пляски завладевала им, сердце жгло, он не мог понять, уяснить себе ее. Он ждал, уничтоженный. Потом в ослеплении он перестал видеть. И сквозь туманную завесу между ними он воззвал к ней резким своим голосом:

— Зачем ты это делаешь?

— Уходи, — сказала она. — Дай мне потанцевать одной.

— Это не танец, — сурово сказал он. — Для чего ты это делаешь?

— Не для тебя, — сказала она. — И уходи.

Этот странный, вздернутый, беременный живот! Разве он не имеет права находиться рядом с ней? Он чувствовал, что его присутствие похоже на святотатственное вторжение. Но он же в своем праве! Он вошел и сел на кровать.

Она прекратила танец и застыла перед ним; подняв руки, она убирала волосы. Ее нагота причиняла боль, как нечто враждебное.

— В моей спальне я могу делать все, что мне угодно — выкрикнула она. — Чего ты лезешь?

И накинув халат, она съежилась перед огнем. Теперь, когда она оделась, он почувствовал себя свободнее. Но это видение будет мучить его до скончания дней — эта странная, чужая фигура в экстазе, не имеющем к нему никакого отношения.

После этого дня сознание его словно замкнулось на ключ. И запертый, он стал непроницаем. Глаза его перестали видеть, руки повисли без движения. Воля его свернулась в нем, притаившись, как зверь под покровом темноты, но все еще могучая, недремлющая.

Поначалу эту его замкнутость она переносила легко и радостно. Но вскоре его настроение стало влиять и на нее. Темная бурливая сила, мощь, сокрытая, но нацеленная на разрушение существа вольного и легкого, была подобна тигру в засаде, спрятавшемуся ночью в густой листве и караулящему быстроногую лань, чтобы утром, когда она придет к водопою, наброситься на нее. И это не могло оставаться ей безразличным. Хоть он притаился в темноте и не двигался, все равно она знала, что он поджидает ее. Она чувствовала, как воля его опутывает ее, пригибает к земле, хотя его не видно, не слышно.

Она вдруг обнаружила, что он помеха всем ее действиям и поступкам. Постепенно она осознала, что он угнетает ее, что цепкая, гнетущая тяжесть его сковывает ее движения — так сковывает леопард движения дикого буйвола, повиснув на нем всей своей тяжестью, и, измотав его, повергает ниц.

Постепенно она осознала, что ее жизнь и свобода иссякают под цепкой хваткой его воли. Он жаждал завладеть ею. Жаждал беспрепятственно пожирать ее, обладать ею, поглощать. Вскоре она поняла, что сон ее подобен долгой боли и изнуряющей усталости, потому что ее держит, не отпуская, воля того, кто всю ночь лежит с ней рядом.