Дэвид Лоуренс - Радуга в небе

Но сердце ее тоже было неспокойно, напряженно, тревожно. Безопасности не было — она постоянно чувствовала, что незащищена, атакована. И непреходяще стремилась к завершенности мирной и благословенной тишины. И стремление это было сильным, тяжким, таким тяжким!

Она смутно сознавала, что он испытывает постоянное неудовлетворение и постоянно пытается чего-то добиться от нее. И как же ей хотелось, чтобы все с ним было хорошо, хорошо на ее лад! Он был рядом, и в этом была неизбежность. Он тоже был частью ее. Как хотела она примирения с ним, мира с ним! Ведь она любит его. И окружит его любовью, чистой и совершенной. Со странным восторгом ждала она его возвращения в тот вечер.

А потом, когда он пришел, она обратилась к нему, протянув руки, полные, как цветами, любви — невинной, лучезарной. Лицо его исказила темная гримаса. И чем дальше глядела она на него сияющим взглядом, расцветая, как цветок, невинной любовью, тем темнее и напряженнее становился он, тем жестче хмурил он лоб, отводя взгляд, — она видела белки глаз, когда он отводил взгляд в сторону. Она ждала, ласково касаясь его руками. Но из его тела в руки ее проникала все та же горькая и вредоносная страсть, оглушающая, как удар, губящая цвет ее любви. Она отпрянула. Встав с колен, она ушла, оберегая себя. И это было ей очень больно.

Для него это тоже было мучительно. Он видел сияющую, как цветок, любовь на ее лице, а в сердце его сгущалась тьма, потому что он не хотел этого. Не этого, не этого он хотел. Не хотел он цветущей невинности. Он не чувствовал удовлетворения. И был беспрестанно мучим яростным и бурным неудовольствием. Почему она не давала ему удовлетворения? Он же дал ей его. Она была довольна, умиротворена, замкнута за дверьми невинного своего рая.

Он же был недоволен, недовершен, мучим яростью и желанием, желанием. Это ее долг — дать ему удовлетворение, и пусть она это сделает. Не надо ей приближаться к нему с руками, полными цветами невинной любви. Он разбросает эти цветы, растопчет их, изничтожит. Он разрушит это ее цветущее невинное блаженство. Разве не вправе он получить от нее удовлетворение, в то время как сердце его изнемогает в яростном желании, а душу застилает черная туча незавершенности? Пускай же наступит завершенность — у него, как и V ней. Ведь завершенность эту дал ей он. Так пусть она пробудится и уделит и ему частицу!

Он был жесток к ней. И все время стыдился этого. А стыд делал его еще более жестоким. Потому что ему стыдно было думать, что завершенности он не может достигнуть без нее. И это было правдой. А она не сознавала этого, не принимала в расчет. Он был скован, пребывая в темных мучениях.

Она умоляла его вернуться к работе, заняться резьбой. Но на душе у него было слишком тяжело. Свой барельеф Адама и Евы он уничтожил. Начинать все заново он не мог, особенно будучи в таком состоянии.

А для нее невозможны были окончательные легкость и свобода, пока он не освободился от собственных мук. Странная, неопределенная, она обречена была в вихрях нестись сквозь непогоду, как теплое и светлое облако, попавшее в водоворот смерчей. Она чувствовала такую душевную полноту, такой избыток смутного тепла, что душа ее готова была вопить о том, как он мучит и разрушает ее.

Но были у нее и минуты прежних восторгов, восторги пробуждались, когда она сидела у окна спальни, следя за беспрестанным упорным дождем, а мысли ее витали где-то далеко.

Она сидела гордая и странно счастливая. Когда рядом нет никого, с кем можно разделить эту радость, а несытой душе хочется плясать и резвиться, душа пляшет перед Неведомым.

Внезапно она поняла, что хочется ей именно этого. Беременная, она плясала у себя в спальне, в полном одиночестве, вздымая руки, всем телом устремляясь к Неведомому, Невиданному, к невидимому Создателю, сделавшему ее своей избранницей, к тому, кто владел ее душой.

Она не потерпела бы чужих глаз. Она плясала украдкой, и душа ее наполнялась блаженством. Она плясала украдкой перед глазами Всевышнего, сняв одежды, гордясь своей беременностью.

Потом все кончилось, и она удивилась, испугалась, съежилась. Перед кем обнажиться ей теперь, кому открыться? Ей даже захотелось рассказать это мужу. Но перед ним она испытывала страх.

Дни она проводила в одиночестве. Ей нравилась история Давида, плясавшего пред Господом, в восторге срывавшего с себя одежды. Зачем ему было обнажаться перед Мелхолой, простой, обычной женщиной? Он обнажался перед Господом.

«Ты грядешь ко мне с мечом, и копьем, и щитом, но я гряду к тебе именем Господа, ибо битва эта — от Господа, и он отдаст тебя в наши руки».