Дэвид Лоуренс - Радуга в небе

Одолевавшие ее в то время чувства были так разнообразны и путаны, что лицо ее приобрело даже странное, удивленное и немного испуганное выражение, словно она не ведала, что в любую минуту может выпрыгнуть на нее из глубин неведомого и ее одолеть.

Какие-то клочки и обрывки знания вызывали у нее ни с чем не сообразное восхищение. Узнав, например, что в почках осенних растений уже содержатся свернутые, но целостные и развитые цветы, которым после девяти месяцев ожидания предстоит распуститься, она просияла в триумфе радости. «Будь я деревом, я была бы бессмертна», — с жаром, но нравоучительно говорила она, в благоговении останавливаясь возле гигантского ясеня.

Но настоящую, неприкрытую угрозу для нее являли собой люди. Жизнь ее в этот период была аморфной, трепетной, казалось, избегавшей любого прикосновения. Она могла отдавать себя людям, но, отдавая, она не была самой собой, ибо себя еще не имела. Она не боялась и не стеснялась деревьев, птиц или неба. Но она всеми силами избегала людей, сжималась от соприкосновений с ними, стыдясь своей непохожести на них, таких устойчивых, явных, представляя собой колеблющееся нечто, наделенное лишь странной чувствительностью, но не имеющее ни формы, ни определенности существования.

В этот период огромным утешением и щитом для нее стала Гудрун. Младшая сестренка была грациозным зверьком, чуравшимся любого прикосновения, девчоночьих секретов и ревности, сопряженной с тесной школьной дружбой. С прирученными домашними кошками, будь они хоть сама ласковость, этот зверек не желал иметь ничего общего, подозревая в них все ту же дикость, лишь слегка прикрытую ненадежной и фальшивой маской покорности.

Это было камнем преткновения и для Урсулы, мучительно страдавшей при мысли, что кому-то она не нравится, даже если этого «кого-то» сама она презирала. Разве может она, Урсула Брэнгуэн, кому-то не нравиться? Вопрос оставался без ответа, но перспектива ее ужасала. И она искала спасения у Гудрун, такой естественной и безразличной в своей гордыне.

Выяснилось, что у Гудрун имелся талант к рисованию. Это решало проблему откровенного безразличия девочки к учению. О ней стали говорить: «Зато она чудесно рисует».

Внезапно Урсула обнаружила, что между ней и ее учительницей, мисс Ингер, возникло странное взаимопонимание. Учительница была привлекательной двадцативосьмилетней женщиной, чья видимая бесшабашность изобличала в ней чистейший тип женщины современной, сама независимость которой может скрывать потаенную печаль. Она была умницей, хорошо знавшей свое дело, которое и исполняла аккуратно, споро и властно.

Урсуле было неизменно приятно глядеть на нее — ясную, решительную и при этом изящную. Голову учительница держала высоко и чуть-чуть откидывала ее назад, а то, как она укладывала на голове свои темно-русые волосы, Урсуле казалось верхом благородного достоинства. Одета мисс Ингер всегда была в хорошо сшитую юбку и чистую, приятную, ладно сидевшую на ней блузку. Все в ней настолько дышало порядком, чистотой и безмятежностью, что сидеть в ее классе было истинным удовольствием.

Голос мисс Ингер был ей под стать — чистый, звонкий, с уверенными красивыми модуляциями. Глаза у нее были голубые, ясные, взгляд полон достоинства. Она производила впечатление человека, превосходно воспитанного, исполненного благородства самой высокой пробы, неизменно разумного в своих действиях. И все же в облике ее сквозила бесконечная горечь, и что-то жалобное виднелось в высокомерно сжатом рту.

Это странное взаимопонимание и взаимотяготение между девушкой и ее учительницей стало особенно явно после отъезда Скребенского — возникла невысказанная, непередаваемая близость, которая подчас может связывать людей, даже вовсе не знакомых друг с другом. Раньше отношения их были вполне дружескими и вполне безличными, как это часто бывает в школе, где всегда ощущается, кто учительница, а кто ученица. Теперь же, однако, их связывало нечто другое. В классе они чувствовали друг друга так, словно других рядом и вовсе не было. Присутствие Урсулы на ее уроках доставляло Уинифред Ингер горячую радость, для Урсулы же жизнь теперь начиналась с приходом в класс мисс Ингер. Находясь рядом с любимой, такой непонятно-близкой учительницей, Урсула словно нежилась в благодатных лучах солнца, чье тепло пьянило, проливаясь прямо в душу.

Блаженство от присутствия мисс Ингер, которое испытывала Урсула, было сильнейшим и очень жадным. Отправляясь домой, она мечтала об учительнице, без конца придумывала, что бы она могла ей подарить, дабы заставить ее кумира воспылать к ней любовью.