Пэрл Бак - Земля

Целый день девушка лежала в прохладном сумраке комнаты и жевала леденцы и фрукты, одетая только в рубашку из легкого зеленого шелка, короткую, узкую кофту, доходящую до талии, и широкие штаны: так и застал ее Ван-Лун, когда вошел к ней, и он утолил свою любовь.

На закате солнца она отослала его, мило надувшись, и Кукушка снова обмыла ее, надушила и надела на нее свежую одежду — мягкий белый шелк прямо на тело и персикового цвета шелк сверху, — шелковые одежды, подаренные Ван-Луном, а на ноги ей Кукушка надела маленькие вышитые башмаки. И тогда девушка вышла во двор и стала разглядывать маленький бассейн с пятью золотыми рыбками, а Ван-Лун стоял и смотрел на чудо, которое принадлежало ему. Она покачивалась на маленьких ножках, и для Ван-Луна не было ничего удивительнее и красивее ее остроконечных маленьких ног и гибких беспомощных рук.

И он вкушал от любви, и утолял свою жажду наслаждения и был доволен.

Нечего было и думать, что появление той, которую звали Лотос, и ее служанки Кукушки в доме Ван-Луна могло обойтись без волнений и ссоры, потому что присутствие нескольких женщин под одной кровлей не приносит мира. Но Ван-Лун этого не предвидел. И хотя он заметил по недовольному виду О-Лан и по язвительному тону Кукушки, что не все в доме ладно, но не обратил на это внимания и был равнодушен ко всему, потому что страсть его все еще не ослабевала.

Тем не менее, когда день сменялся ночью, а на смену ночи приходил рассвет, Ван-Лун увидел, что солнце и вправду восходит утром, и женщина Лотос, здесь, и луна восходит во-время, и она здесь. Стоит только протянуть к ней руку, когда захочешь. И жажда любви в нем стала слабее, и он заметил то, чего не видел до сих пор.

Во-первых, он увидел, что между О-Лан и Кукушкой сразу же начались нелады. Это его удивило: он был готов к тому, что О-Лан возненавидит Лотос, — ему столько раз приходилось слышать о таких вещах: некоторые женщины даже вешаются, когда муж берет новую жену в дом, а другие начинают браниться, так что жизнь становится не мила. И он был рад, что О-Лан неразговорчива, — по крайней мере, ей в голову не придет упрекать его… Но он не предвидел, что если она ничего не скажет про девушку Лотос, то весь гнев ее обратится против Кукушки.

Ван-Лун думал только о девушке Лотос, когда она просила его:

— Оставь мне эту женщину в служанки. Ведь я совсем одна на свете, потому что отец и мать мои умерли, когда я еще не умела ходить, а дядя продал меня, как только я начала хорошеть, в чайный дом, где я жила до сих пор. У меня никого нет.

Так говорила она в слезах, которые у нее всегда были наготове и блестели в уголках хорошеньких глаз. И Ван-Лун не мог ни в чем ей отказать, когда она на него так смотрела. А кроме того, и вправду некому было ей прислуживать, и вправду она будет одинока в его доме, потому что было ясно и даже следовало ожидать, что О-Лан не станет прислуживать второй жене, не станет даже говорить с ней и сделает вид, что не замечает ее присутствия в доме. Оставалась только жена дяди, но Ван-Луну было не по нутру, что она будет подсматривать и совать везде нос и на правах родственницы говорить о нем с Лотосом. А Кукушка была не хуже других, да он и не знал другой подходящей женщины.

Оказалось, однако, что О-Лан разгневалась сразу, как только увидела Кукушку, и гнев ее был такой глубокий и угрюмый, какого Ван-Лун не видел ни разу и даже не знал за ней.

Кукушка была непрочь подружиться, потому что получала свое жалованье от Ван-Луна, хотя она не забыла, что в большом доме она была в покоях господина, а О-Лан — только одна из множества кухонных рабынь. Она довольно добродушно окликнула О-Лан, как только увидела ее:

— Ну, старый друг, вот мы и снова в одном доме. А ты хозяйка, и первая жена, мать моя. Как же все переменилось!

Но О-Лан только пристально посмотрела на нее, и когда она поняла, кто это, ничего не ответила, поставила кувшин с водой, который несла, и пошла в среднюю комнату, где сидел Ван-Лун, в то время, когда не занимался любовью, и сказала ему прямо:

— Что эта рабыня делает в нашем доме?

Ван-Лун посмотрел по сторонам. Ему хотелось бы высказаться откровенно и заговорить властным голосом хозяина: «Это мой дом, и кого бы я ни позвал, тот может притти, и она тоже. А кто ты такая, чтобы спрашивать меня?» Но он не мог, потому что ему всегда было чего-то стыдно, когда О-Лан стояла перед ним. И стыд этот сердил его, потому что, когда он начинал рассуждать, то стыдиться было нечего: ведь он поступил не хуже, чем всякий другой, у кого есть лишнее серебро. Все же он не мог высказаться откровенно и только смотрел по сторонам, притворялся, что ищет трубку по карманам, и ощупывал пояс. Но О-Лан твердо стояла на своих больших ногах и ждала, и когда он ничего не сказал, она снова спросила теми же словами: