Карл Гьеллеруп - Мельница

Потом она сварила кофе и даже влила туда рому. Ошеломленный всей этой добротой, Кристиан тем не менее выпил горячий напиток, отчего все его прыщи расцвели пышным цветом. После кофе Лиза предложила прокатиться вдвоем в экипаже, и эта затея изрядно позабавила парня. Впрочем, когда служанка всерьез потребовала, чтобы Кристиан шел запрягать, он испуганно воззрился на нее: подручный никак не мог пойти на такое без разрешения хозяина. Лошадям положено отдыхать.

— А, чепуха, — заявила Лиза, беря ответственность на себя. Видит Бог, она так много делает для этого дома, что мельник едва ли рассердится за доставленное ей маленькое удовольствие; а его, Кристиана, он наверняка похвалит.

Кристиан поплелся в конюшню и, вздыхая, надел на гнедых плакированную сбрую — он сообразил, что о повседневной сбруе сейчас речи идти не может; затем, кляня все на свете и с дрожью думая про ноябрьскую распутицу, выволок из сарая нарядный охотничий возок. Запрягши лошадей, он, однако же, переменил свой взгляд на предстоящее развлечение и подкатил к дверям гордый и довольный, нащелкивая новым, предназначенным для города, кнутом.

Двери, правда, не отворились, зато сзади, с черного хода, показалась на пороге Лиза — с засученными рукавами, в подобранной юбке и с ворохом стирки в руках — и удивленно спросила Кристиана, какой бес в него вселился… должен же вроде понимать шутки… В довершение всего, с другой стороны послышался хохот Йоргена, коего привлекли на галерею грохот повозки и хлесткие удары кнута.

И Кристиан, в библиотеке которого не было ни одной книги, распряг лошадей и повалился в постель — отсыпать свою злость.

Непогода посвирепствовала достаточно, и мельничная ведьма, развеяв злые чары, предалась рукоделию. Сидя у окна своей каморки, она занялась вязанием — с таким видом, словно плела роковые, смертоносные колдовские сети. На самом деле под ее спорыми руками появлялся красивый шерстяной носок, который до наступления темноты изрядно подрос. В саду ветер, похоже, срывал с яблонь и груш последнюю листву; на лужайке уже не было видно травы под слоем черных, гниющих листьев. За калиткой печальной фиолетовой пустыней тянулись поля, сливаясь на горизонте с покрытым тучами небом. В окно то и дело билась обнаженная лоза дикого винограда, время от времени ухала сова. Постепенно настолько стемнело, что Лиза почти не видела собственных рук, но света для вязания ей нужно было не больше, чем коту для мурлыкания; предположим, сидеть с зажженной лампой было бы уютнее, однако Лиза пребывала отнюдь не в том настроении, когда хочется уюта. Если же глаза ее совсем слепли от темноты и им требовался прилив новых сил, можно было перевести взгляд пониже и наткнуться на два интимно светивших навстречу желтых шара: глаза Пилата.

Конечно, этот ее spiritus familiaris мгновенно распознал, когда Лизино скверное настроение улеглось, и, само собой, очутился рядом, что также было воспринято как должное. То ли за те часы, в которые он благоразумно затаился, словно мышь, в нем скопилось невообразимо много мурлыкания, то ли тому была какая-то иная причина… во всяком случае, услышав его мурлыкание, никто бы не подумал, что такие звуки исходят от простого домашнего кота, скорее они наводили на мысль о пантере, которая, закусив олененком, мурлычет от довольства и кровожадного опьянения. И под этот излюбленный Лизой аккомпанемент пронзительно резко позванивали железные спицы, наколдовывая бедной Енни погибель и смерть.

Нельзя сказать, чтобы Лиза сколько-нибудь подобрела с того дня, когда смутила мельников покой. Просто ее недоброжелательство и зловредность как бы сконцентрировались и обрели определенное направление, почему более не были обращены на окружающих, а пустились странствовать по свету. Как про индийских святых рассказывают, что они собирают свою душу и направляют внимание в конкретную точку земного шара, пронизывая этот уголок своим благожелательством, своей любовью, своей симпатией и абсолютным сочувствием к каждому живому существу, так и Лиза направляла все свое внимание на норд-норд-вест (будучи браконьерским дитем болот и лесов, она имела в голове встроенный компас и обращала взгляд по диагонали комнаты на ближний угол комода), пронизывая вселенную в нужном направлении своим презрением, своим гневом и своей абсолютной ненавистью ко всем и вся. Затем она концентрировала свое устремленное вдаль существо в определенном месте, пронизывая его своей самой неистовой, прямо-таки раскаленной добела злостью. И место это было домом лесничего. Лиза прекрасно знала его из рассказов Ханса, представляла себе и дорогу туда, и сам дом: вот прихожая, налево дверь в кухню, направо — в гостиную. Дом ярко освещен, свет из окон уходит далеко в лес… Там они сидят, конечно же, за накрытым столом, а посреди стола — торт.