Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Надо надеяться, это не к войне?

Мастер Папке, несмотря на свой поясничный ревматизм, ворочался в постели и велел принести ему палочки на пробу. Едва откусив, он тут же выплюнул это в ночной горшок. Только эльфы на картине над постелью спокойно везли в никуда свои цветы, не обращая внимания на земные ароматы.

— Вот, можешь убедиться, что настоящего мастера заменить нельзя, — сказал Папке Станислаусу. На лице мастера отвращение пересилило все остальные чувства. — Я намеревался заплатить тебе больше десяти марок вознаграждения за твои особые заслуги и за тайное участие, а теперь я вынужден буду, строго говоря, удержать твой недельный заработок. Но для тебя это и лучше, может, ты где-нибудь в другом месте научишься ценить доверие мастера.

На это Станислаус не нашел ответа. Но, уходя, он все-таки не поклонился.

Станислаус нашел нового хозяина, нервного и волосатого, ни дать ни взять обсыпанная мукой обезьянка. Он сидел на маленькой скамеечке в оконной нише своей лавки и с неприкрытой завистью смотрел, как в лавку на другой стороне улицы то и дело входят покупатели. Он быстро окинул Станислауса взглядом своих непрерывно мигающих глаз.

— Можешь приступать к работе, можешь приносить пользу. Мое дело нуждается в оживлении.

— Пожалуйста! — только и сказал Станислаус.

Хозяин вскочил со своей табуретки:

— Одно условие!

— Условие?

— Платить я тебе не буду, но все, что есть в моем доме, — твое.

Станислаус не понял. Опять ему предстоит участвовать в расцвете дела, быть в деле, так сказать, мотыльком, а потом он опять должен будет уползти, как жалкая гусеница? Хозяин схватил его за руку:

— Сказать по правде, моя дочь не самая красивая из девиц, но кто к ней найдет правильный подход, тот обнаружит в ней душу нежную, как голубая шелковая лента!

Станислаус долго был в пути, и давно перед ним не открывались двери. Щеки его ввалились, рюкзак с книгами намял его тощую спину, а урчание в животе подталкивало его к скорейшему решению.

По случаю вступления в должность его кормили на кухне. Хозяин собственноручно накрыл стол, не пожалев сильно наперченной колбасы, и даже поставил бутылку крепкого пива рядом с маслеными булочками, доверительно подмигнул ему обезьяньим глазом и скрылся.

Станислаус набросился на еду, да с каким удовольствием! Наевшись, он взялся за пиво и тут услышал, как хозяин поднял шум в комнате по соседству с кухней:

— Вставай, а то проспишь свое счастье!

Потом за стенкой послышался шепот, а Станислаус на кухне все ел и не мог остановиться. Какое счастье есть, когда ты голоден, есть, когда желудок твой молод и здоров, а пища обычно скудна! Когда уже и не хочешь, а ешь!

Станислаус очнулся от своего съестного похмелья, потому что услыхал женский голос. Для его слуха этот голос был все равно что ежовые колючки для руки.

— А где моя губная помада?

— Я уже ищу, детка.

— Опять ее мама взяла?

— Мама ее не брала.

— Значит, взяла эта жаба, горничная.

Это все еще женский голос, или кто-то скребет ножом по кастрюле? У Станислауса во рту горело от переперченной колбасы. Он потянулся за пивом. В соседней комнате нежная как шелковая лента душа давала жару маленькой обсыпанной мукой обезьянке.

— Ты хочешь, чтобы он меня принял за деревенщину?

Станислауса передернуло. Он забыл про пиво и даже оставил нетронутой масленую булку.

Станислаус забрел к вдове одного мастера. Она утирала слезы рукой, перепачканной в тесте.

— Мне самой приходится месить тесто. Подмастерье сбежал. Мой муж был молодой и пылкий, только ел очень мало.

Слезы иссякли. На веки вдовы налипло немножко теста. У нее были зовущие серые глаза.

— У него язвы в желудке были, а он хотел их прижечь шнапсом. Ничего из этого не вышло. А сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Надо же! Я знала одну вдову мясника в таком же положении. Ему было двадцать три. Она вышла за него замуж. Как по-вашему, это возможно?

— По-моему, все возможно.

Станислаус мял в руках свою шапку. Он остался у нее, ведь была зима — и хотелось несколько дней побыть в тепле. Ее зовущие серые глаза следили за ним, что бы он ни делал. Она смотрела, как он ел, и говорила:

— Кушайте, кушайте, это лучше, чем если мужчина вовсе не ест и в конце концов теряет силу!

Он по локоть зарылся в хлебное тесто. Она тоже сунула руку в тесто, говоря, как ей хочется клецек.

— Они должны быть такие гладенькие, совсем гладенькие! И упругие, а это что такое?