Эрвин Штриттматтер - Чудодей

О горький час разочарования! Впрочем, разочарование касалось в основном молодого человека, отвратительного, совершенно серого молодого человека. Станислаус видел торчащие уши, за которыми дужки очков, можно сказать, висели в воздухе, маленькую головку и длиннющую шею этого парня.

До чего мерзок! Воротник пиджака как-то обвисал на сутулой спине, так что видна была не только задняя пуговка воротничка рубашки, но и первый позвонок. Станислаус в отчаянии закашлялся. (Его кашель не очень отличался от кашля его хозяина мастера Клунча несколько дней назад.) Кое-кто из прихожан оглянулся на него. Но Марлен среди них не было. Она сидела напряженная, смиренно опустив глаза. Когда она чуть поворачивалась в сторону, чтобы что-то шепнуть этому верблюду-студенту, Станислаус мог видеть ее губы. Это были те самые губы, что однажды одарили его блаженством. Они тогда принадлежали ему! Его поцелуи опускались на них, как пестрые бабочки махаон. И не только: эти губы и сами бабочками слетали на его губы, и бабочкам было хорошо там. И вообще, те губы первыми прижались к его губам, запекшимся от любви и сладостей. О Станислаус, Станислаус!

Что это была за служба! Легче было умереть! Черви уныния и ревности точили Станислауса. Они собрались в его сердце и даже прогрызли ходы и пещеры в его груди. Как хорошо, что вступил орган с его полным звуком! Как хорошо, что на помощь подоспела вся община с ее пением. И Станислаус мог выкричать свою боль и проклятия церковным сводам. Он пел, что ему хотелось. Эти вялые церковные песнопения не были пищей для его души. Он был измученный, истерзанный человек! И как могли Бог и неясный сонм его ангелов спокойно взирать на страдания Станислауса? Пожалуйста, пусть Господь пошлет хорошую молнию и пусть она ударит в эту длинную студенческую шею!

После долгих скорбей и ропота на судьбу у Станислауса родилась вдруг утешительная мысль. Неужто Господь в конце концов услышал его? А вдруг Марлен просто не узнала его, ведь в этом пестром пиджаке с красным галстуком и прочими обновками он уже не был прежним Станислаусом? Так оно и есть. Вот в чем дело! Между литургией и проповедью Станислаус встал. На взгляды благочестивых прихожан, весьма неодобрительно следивших за ним, он не обращал внимания. Ощущение, что так надо, переполняло его. Он вышел в притвор. Там висела доска с именами всех павших на войне жителей городка. Огромное множество имен. А внизу лежали привядшие венки, оставшиеся от последнего дня поминовения. «Павшим на поле чести», ну разумеется. Станислаус стоял на колючем поле скорби, пытаясь удержаться на ногах. Он сорвал с себя пиджак, через голову стащил с себя красный галстук, словно освободившись от сбруи. В нише под лестницей, ведущей на церковную башню, стояла статуя; может, это был даже Иуда, в руке он держал каменный кошелек. Вот и пришлось его списать. Эта рука с кошельком, видно, не понравилась Богу, и он посредством неуклюжего пономаря лишил ее половины каменной плоти. И теперь вместо руки была всего лишь ржавая железяка. А разве не было благодеянием для этого нечестивца, когда Станислаус прикрыл разбитую руку своим пестрым пиджаком, из бокового кармана которого свешивался широкий конец красного галстука? До того чтобы снять зеленую рубашку, дело все-таки не дошло. Теперь Марлен так или иначе должна его узнать. Это был тот Станислаус, с которым она на берегу ручья обменивалась поцелуями и всем, чем могла.

Слава тебе, Господи, проповедь оказалась короткой. Слава тебе, Господи, богослужение подошло к концу. А то в церкви могли произойти страшные события.

Станислаус с огромным трудом подавлял в себе грешные желания. Его так и подмывало вскочить на аналой и оттуда прыгнуть на золоченое паникадило. У всей этой шепчущейся общины займется дыхание. И Марлен не сможет не заметить его.

Зазвонили колокола, но в голове Станислауса звон был еще громче. И он встал в проходе! Зеленая рубашка и короткие брюки — попробуй его не заметить!

Марлен с длинным студентом подошли к алтарю и скрылись за маленькой дверцей, ведущей в ризницу. Они решили зайти к господину пастору. А почему бы и нет? Разве Марлен не была законной дочерью этого господина?

Кухарка пастора очень торопилась. Моряк, держа в руках синюю шапку с жестяным якорем, только что вышел из церкви в грешный, солнечный мир. Станислаус загородил кухарке дорогу.

— Мне нельзя с вами разговаривать, вы же знаете, — прошептала кухарка. — И я бы в жизни не стала этого делать, если б сама не знала, как любовь может измучить человека.