Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Хайль Ги… Ги… Ги… — И городской духовой оркестр по мановению руки старшего налогового инспектора округа грянул туш, дабы сгладить неловкость. Разгоряченные пивом голубые драгуны гарцевали у дверей под громкую музыку. В нише под бледно-голубыми лампионами праздновали музыкальную победу над Францией.

Станислаус в пекарне освежил закваску, отрезал кусок дрожжей и приготовил все необходимое для теста на кренделя. Потом он переоделся и не забыл украсить платочком свой воскресный пиджак. В мыслях у него был полный разброд. Удача печально стояла в углу его каморки. Станислаус отправился на поиски Лилиан.

Наконец он нашел ее в Большом концертном вале. Казалось, она совсем его не ждала.

— Ты выпила, Лилиан?

— Чуть-чуть ша… шампанского.

— О, Лилиан!

— Так праздник же! Господа рас… расщедрились. А вот мой шеф, мой унтер-офицер.

Брюнет с лунным лицом отвел глаза.

— Так-так-так!

— А теперь номер нашего глубокоуважаемого товарища и владельца лесопильни господина Треннбретта!

Треннбретт маршировал по сцене с доской через плечо.

— Куда ты, Лилиан?

— К моим товарищам, старина, ведь праздник же!

Мир мыслей Станислауса пришел в такой беспорядок, что он весь задрожал.

— Лилиан?

Лилиан не желала с ним разговаривать.

— Мы что, помолвлены с тобой?

Она отодвинула в сторону какую-то даму с длинным шлейфом. Дама пискнула как мышка:

— Повежливее, пожалуйста!

Лилиан показала ей язык и, пошатываясь, направилась в другой конец зала.

Было время, когда Станислаус имел власть над людьми. Было, да сплыло. Лилиан исчезла в волнах праздника, а он был бессилен, как соломинка в водовороте.

Солнце с трудом пробивалось сквозь запорошенные мукой окна пекарни. Его бледные лучи падали на израненного Станислауса и изможденного Эмиля. Хельмута не было. Что ему делать в пекарне с этими штатскими придурками? Он добровольно записался в вермахт и теперь ждал призыва.

День тянулся еле-еле. Станислаус принимал решения и вновь их отбрасывал. Он пытался внушить себе, что ревность — суетное чувство. Брошюра о «Мире мыслей» говорила об этом без обиняков. Но брошюра лежала в каморке, а Станислаус расхаживал взад и вперед по пекарне. Ревность и ее мать суетность точили и сверлили маленькие дырочки в его сердце, знать не зная о брошюре.

Настало воскресенье. Станислаус не пошел к Пёшелям. Ведь Лилиан совершила святотатство, не более и не менее, верно? В ту ночь, после городского праздника, она позволила унтер-офицеру с лунным лицом проводить себя до дому. Станислаус выломал штакетину из забора торговца мехами Гриффига — вот в каком полнейшем беспорядке пребывал мир его мыслей. Перед дверью Пёшелей этот тип поцеловал Лилиан. Впрочем, Лилиан сопротивлялась. Надо отдать ей должное. Но даже самая жгучая ревность не могла сделать из Станислауса драчуна и мстителя. Или он боялся этого вояки? Кто знает? Но он смог только беспомощно взмолиться: «Лилиан! Лилиан!» Они отшатнулись друг от друга, и Лилиан исчезла в подъезде.

И теперь Станислаус волок на себе этот тяжкий груз.

Шли дни. Станислаус стал спокойнее, но в мире его мыслей по-прежнему царил разброд. Заочные учителя требовали работ. Он попытался снова с головой окунуться в учебу. Это ему не удалось. Он письменно извинился, сославшись на болезнь, но в самом разгаре этой болезни у него вдруг созрел новый план: а не может ли он собрать многие свои стихи в книжку. В книжку с золотыми розами на обложке: «Любовные песни Лиро Лиринга».

И он взялся за работу. Она вытеснила даже воспоминание об обидах, которые он позволил нанести себе. Он опять стал человеком. Да, это было чудо: он даже и думать забыл о своих мучительных мыслях. До чего же утешительно было воображать, как люди будут останавливаться у витрин книжных магазинов.

«Какая красивая книжка с золотыми розами!»

«Это „Любовные песни Лиро Лиринга“».

«Он живет за границей, где-нибудь на райских островах?»

«Нет, он живет в нашем городе!»

«Поэт в нашем городе?»

«Да, он поэт. Здесь собраны все муки и счастье любви. Одна девушка в нашем городе отвергла его».