Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Скажи, Эмиль, как ты переносишь весну?

— Как будто плывешь под водой. И ничего не замечаешь. Сейчас я уже третьего поросенка выкормил кормовой мукой.

— Ну?

— Поживем — увидим: если все будет в порядке, то я, наверное, дам объявление в брачную газету.

Никакого утешения для Станислауса!

Хельмут вступил в корпорацию автомобилистов и хвастал еще пуще прежнего:

— Мы ездим по военным правилам, очень дисплицинированно.

— Надо же, — сказал Эмиль, помешивая сахарную глазурь.

— Я думаю, следует говорить «дисциплинированно». — Должен же был Станислаус вмешаться? Но Хельмут плевать хотел на его ученость:

— Ты, кажется, про думанье что-то сказал? Это чепуха. Дисплицина — это все!

— Дисциплина! — настаивал Станислаус.

Хельмут стукнул лотком по полу, жест получился королевский.

— По-моему, ты поганый интеллектуал! Мы на государствоведении таких прорабатываем! Они несут в себе дух сомнения. И мы таких будем побеждать делами.

Теперь враждебность уже не поскрипывала, она вовсю скрипела.

Шли дни. Станислаус немного успокоился. Он вспоминал Густава, вспоминал его болтушку жену. Вспомнил и свою сестру Эльзбет и тут же отослал ей деньги. От имени Матеуса Мюллера. По дороге на почту он встретил девушку с золотым зубом. Она подошла к нему и кивнула. Ему некуда было деваться. Он снял шапку. Девушка остановилась:

— Ну?

— Да, вот так, — сказал он, подыскивая нужные слова, подобно грибнику, ищущему в лесу поздние грибы. — А что, последний пирог удался?

Она уже не помнила. Впрочем, кажется, да, удался.

— Вы просто так гуляете? — спросила она.

— Можно сказать, да, — отвечал он и просветлел, как вода в пруду на рассвете.

Она мизинцем ковыряла вышивку ришелье на своей блузке.

— Я не ем пирогов.

— Не едите?

— Мне надо остерегаться, от пирогов полнеют. А вы же видели мою маму. Но это я говорю только вам.

Ее доверие повергло его в смущение:

— Благодарю вас! Да, полнота… но вы же такая тоненькая, как лань из одной сказки, и все такое…

Она улыбнулась, взяла его за руку и поблагодарила. Посыпались быстрые искры любви.

Они разошлись в разные стороны.

Убогие разговоры в пекарне иссякли. Хельмут нарушил тишину свистом: «Прекрасны девушки в семнадцать иль в восемнадцать лет…» Его свист резал ухо фальшью. Станислаус скривился. Хельмут засвистел еще громче: «Лесничий и дочурка стреляли прямо влет!»

Станислаус залепил уши тестом. Хельмут поднялся на приступку у печи, замахал полотенцем и запел:

— «Знамена выше! Ряды смыкайте!..»

На сей раз девушка хотела испечь воздушный пирог, а для этого надо было взбить в пену десяток яиц. Замечательная возможность для Хельмута. Он не взбивал, а колошматил мутовкой по миске так, что золотисто-желтое тесто, казалось, вот-вот выплеснется. Может, на кого-то это и производит впечатление! Но не на Станислауса! Его губы сжались в тонкую полоску. Может, некоторым дамам и нравится соскребать со стен взбитое тесто?.. Что до него, то он забрался на печь, на вторую, холодную печь. Пусть там внизу, в пекарне, хорошенько подумают, почему он скрылся. Он разгребал кучу зачерствевших булочек и искал что-то — напрасно. Он разбил глиняную форму, но и это не произвело на людей в пекарне ни малейшего впечатления. Там продолжалась веселая трепотня. Из кучки черствых булочек выползла ревность и впилась в сердце ученого. Этот сердечный червь не имел ни малейшего уважения к таким научным понятиям, как тетеревиный ток, брачный период, течка и стремление к спариванию.

— Вот, наденьте, пожалуйста, непромокаемую куртку, потому что я езжу в темпе, — раздалось внизу, в пекарне. Ах, моторизованный засранец! Так-так! Значит, она со своей кудлатой головкой будет сидеть позади Хельмута на мотоцикле и изо всех сил держаться за него. Весь мир не что иное, как преддверие ада!

Вечером Станислауса погнало на улицу. Ему следовало бы написать для своих далеких учителей сочинение о нибелунгах. Лучше всего о верности Кримгильды. Когда треск мотоцикла разрывал вечернюю тишину, он устремлял глаза в витрину и читал ценники: «Тряпка для пола — двадцать пять пфеннигов», «Банка хрена — 30…»

Девушку-лань он не встретил. Да что он, спятил? Неужто это дитя станет сидеть и дожидаться человека, который в кои-то веки вылез из своего заточения?

У себя на чердаке он отодвинул в сторону всех этих Лилиенкронов, Штормов и Мерике. Он не мог довольствоваться хлебом лирики из их рук. И он испек свой, в собственной духовке: