Джеймс Джойс - Улисс

– Ах, Дженни, милочка, – говорит Джо, – не простудись без юбочки!

– Есть за что подержаться, Джо, – я ему. – Ты бы не прочь кус филея от этой телочки, а?

То да се, а тем временем заходит Джон Уайз Нолан и за ним Ленехан, у которого физиономия вытянулась до шестой пуговицы.

– Ну-с, – говорит Гражданин, – изложите вести с театра событий. Чего там эти сапожники из муниципалитета решили на своем сборище насчет ирландского языка?

О'Нолан, в сияющую броню одетый, земным поклоном воздал должные почести великому и грозному и могучему владыке Эрина и поведал ему обо всем свершившемся, как достойные старейшины смиреннейшего из градов, второго во всем том царстве, встретили их под сводами Фолсела и там, вознеся подобающие молитвы богам-небожителям, торжественный держали совет, дабы решить, надлежит ли им, буде окажется то возможным, возвеличить вновь среди смертных крылатую речь морями разъединенных кельтов.

– Дело двигается, – говорит Гражданин. – К матери этих сукиных саксов, и с их кваканьем.

Ну, тут Дж.Дж. давай строить просвещенного барина и заправляет де мол возможны разные точки зрения, и люди отворачиваются от фактов и вспомните прием Нельсона [1185], глядеть в трубу слепым глазом, и можно ли обвинять огульно целую нацию, а Блум ему вовсю подпевает про умеренность да похеренность да ихние колонии да ихнюю цивилизацию.

– Сифилизация, уж лучше сказать! – гремит Гражданин. – К матери их! Да разрази их всех в три слоя с покрышкой, этих тупых ублюдков! Ни в музыке, ни в литературе, ни в живописи, нигде у них ни хрена, одни жалкие потуги.

Все, что у них из цивилизации, – это у нас украдено. Стадо гугнивых выродков!

– Семья европейских народов, – О'Моллой вякает…

– Они никакие не европейцы, – режет Гражданин. – Я был в Европе с Кевином Игеном Парижским. Нигде в Европе никакого следа ни их, ни ихнего языка, если только в cabinet d'aisance [1186].

А Джон Уайз говорит:

– Сколь многие цветы ничей не узрит взор [1187].

А Ленехан, который слегка может по этой фене:

– Conspuez les Anglais! Perfide Albion! [1188]Сказал он и поднял своей большой, заскорузлой и мощной дланью кубок крепкого, темного, пенистого эля и, испустив боевой клич своего клана Лам Дерг Абу [1189] , осушил его за победу над врагом, над племенем могучих и отважных героев, что правят морями и восседают на алебастровых тронах [1190], безмолвные, словно бессмертные боги.

– Чего это с тобой приключилось? – я спрашиваю у Ленехана. – У тебя вид, как будто ты ждал триста, а получил свиста.

– Золотой кубок, – отвечает.

– Кто же выиграл, мистер Ленехан? – Терри спрашивает.

– Реклама, – тот отвечает. – Выдача двадцать к одному. Чистейший аутсайдер. А все остальные с носом.

– А Бассова кобылка? – опять Терри.

– Скоро доскачет, – говорит Ленехан. – Мы все накололись. Бойлан по моему совету поставил на Корону два фунта, за себя и за одну знакомую.

– Я и сам полкроны поставил, – говорит Терри, – на Муската, мне мистер Флинн подсказал. Лорда Хауарда де Уолдена.

– Двадцать к одному, – повторяет Ленехан. – Вот такая дерьмовая жизнь.

Реклама, – повторяет. – Запудрила всем мозги и хапнула все печенье. Корона, тебе имя – вероломство [1191].

Тут он подбирает жестянку от печенья, что Боб Дорен оставил, и смотрит, нет ли там чем поживиться на шаромыжку, а паршивая дворняга за ним, глядит, повезет ему или нет, разинув свою поганую пасть. Стала бабушка искать, хочет кость собачке дать.

– Шиш с маслом, детка, – тот ему.

– Держи хвост морковкой, – Джо утешает. – Корона бы выиграла, если б не эта сучка.

А Дж.Дж. с Гражданином все препираются насчет истории да законов, и Блум, уж конечно, тоже суется.

– Некоторые люди, – говорит Блум, – в чужом глазу увидят соринку, а в собственном бревна не заметят.

– Raimeis [1192], – отвечает Гражданин. – Не зря говорят, слепому очков не подберешь. Куда делись наши двадцать миллионов ирландцев, которых мы должны бы иметь сейчас вместо четырех, наши потерянные колена [1193]?

А наши гончары, наши ткани, лучшие во всем мире? А наши сукна [1194], их еще в Риме продавали во времена Ювенала, и наш лен, и камчатное полотно, что ткут в Антриме, и кружева из Лимерика, и наши дубленые кожи, и флинтглас из-под Баллибоха, и гугенотский поплин, который у нас еще со времен Жаккара из Лиона, и наши тканые шелка, и фоксфордский твид, и кремовый гипюр из кармелитского монастыря в Нью-Россе, ничего подобного во всем мире нет! Где греческие купцы [1195], что проходили через Геркулесовы Столбы, ныне Гибралтар, захваченный врагом рода человеческого, и плыли в Вексфорд, на торжище Кармен, торговать золотом и тирским пурпуром? Почитайте-ка Тацита и Птолемея или хотя бы Гиральда Камбрийского [1196]. Вино, пушнина, мрамор из Коннемары, серебро из Типперери, совершенно непревзойденное, а лошади наши славятся и по сей день, ирландская упряжная порода, а за право ловить рыбу в наших водах король испанский Филипп готов был платить нам пошлину.