Моисей Кульбак - Зелменяне

Тетя Гита этого никогда не забудет.

Утром пришли сорванцы, и снова стало буднично. Они отчаянно торопили с погребением.

— Хватит вам, бабы, причитать, — кричали они, — довольно!

Бера привез откуда-то черный ящик, и прежде чем женщины успели закутаться и влезть в валенки, мертвый дядя уже мчался в заоблачный мир. За ним пришлось бежать. Конечно, большого удовольствия от таких похорон уже не было.

На кладбище дело чуть не дошло до срама перед людьми. И тогда тетя Малкеле подступила к Бере с гневными словами:

— Ты нам дашь выплакаться или нет, разбойник?

— Хорошо, — ответил Бера, — но делайте это скорее!

И им дали выплакаться. Громче всех рыдал дядя Ича. Слезливым голосом он проговорил, обращаясь ко второму дяде, к дяде Юде:

— Что творится на свете, а?

Дядя Юда сердито посмотрел на него поверх очков и ответил:

— Так разве не лучше лежать в земле?

Это он имел в виду дядю Зишу и тетю Геею.

А дядя Зиша уже не стоял спокойно в стороне, не потягивал волоска из бороды и не улыбался: «Ну и дети же у людей!»

Зелменовы вернулись с похорон поздно. Наползал серый вечер. Реб-зелменовский двор был окутан тенью: без электрического света, без теплых печей, мрачный, как досада за только что погребенного дядю.

Напрасно, значит, дядю Зишу всю жизнь подозревали в том, что он притворяется больным, придумывает себе для пущей важности мнимые болезни. Теперь все увидели, что он был честным человеком, болел основательно и умер раньше времени, — во всяком случае, опередил одного старого человека в реб-зелменовском дворе.

У сарая стояло двое щуплых Зелмочков лицом к стене. Они мочились в снег. В этот серый вечер они тоже были грустны, бледны и озабоченны.

— Скажи, Мотеле, а когда мы умрем? — спросил Липа, который уже ходил в детский сад.

— Еще не скоро, — ответил Мотеле. — Мы еще должны раньше расписаться в загсе, потом пойти на войну, а потом нам надо будет еще поднять урожайность.

— Что нам нужно будет поднять?

— Поднять урожайность.

Они рассматривали рисунок на снегу.

— Послушай, — сказал Липа, — я уже совсем большой, у меня есть мозоль на ноге. Знаешь, что Тонька говорит?

— Что?

— Она говорит, что с пионера довольно, если у него мозоль на ноге, а у комсомольца должна быть мозоль на руке тоже. Но ее очень трудно заиметь.

— Когда ты станешь большим, ты кем лучше будешь — большевиком или коммунистом?

— Я буду большевиком пятого года, — ответил Мотеле, глядя сверху вниз.

— А я буду завом!

— Иди ты… — возмутился Мотеле такой несознательностью. — С таким парнем, как ты, мне вообще не о чем разговаривать.

Самые важные новости, которые произошли в реб-зелменовском дворе после смерти дяди Зиши:

Дядя Юда пошел в сарай за доской и нашел торчащий за стропилами обрывок почтовой открытки. С одной стороны на ней была московская черная печать, с другой стороны — что-то написано по-древнееврейски. Он вошел в дом и принялся читать.

Почерк был мелкий, раввинский. Пасмурный дядя Юда так и остался стоять лицом к печке, с открыткой в руке.

«Так, выходит, это правда, Зишка не соврал?»

Потом узнали, что дядю Юду история с открыткой сильно мучила и он даже пошел к дяде Зише на могилу просить прощения. Казалось бы, что здесь такого? — но дядя Юда после этого переживания спал с лица. И может быть, это также послужило одной из причин его бегства. Однажды, среди ночи, дядя Юда исчез со двора, можно сказать — удрал, и в течение долгого времени вообще не знали, куда он девался.

Впрочем, полагают, что он ушел со двора совсем по другой причине. После смерти дяди Зиши он ходил злой и ни с кем не говорил ни слова. Когда у дяди Юды плохое настроение, он так и лезет на рожон. В один прекрасный день он, нахмуренный, зашел к Бере и встал у дверей:

— Здравствуй!

— Здравствуй, здравствуй! — ответил Бера.

— Я пришел спросить, как поживает твой Зелмеле.

Бера ответил спокойно:

— Вы ошибаетесь, у меня нет никаких Зелмелов.

Дядя Юда вобрал кончик бородки в рот и умолк. Минутой позже он опять спросил:

— Так как же его зовут, твоего дорогого сына?

— Моего дорогого сына зовут Маратом.

Больше они не разговаривали.

Как рассказывала потом Хаеле, дядя Юда простоял тогда у дверей, может быть, с полчаса, если не больше. Он вышел молча, осторожно опустил щеколду, как если бы в доме лежал больной, спустился к себе вниз, и больше его не видели.