Альберто Моравиа - Конформист

— Я, правда, думала зайти на минуту в гостиницу…

Но та, другая, не дала ей закончить:

Вы хотите немного освежиться перед выходом? Привести себя в порядок?.. Но вам нет необходимости возвращаться в гостиницу. Вы, если хотите, можете отдохнуть здесь, на моей кровати… я знаю, как это утомительно, когда путешествуешь, быть на ногах целый день, без минуты передышки, особенно для нас, женщин… Пойдемте… пойдемте со мной, дорогая.

И прежде чем Джулия успела вымолвить хоть слово, она заставила ее подняться с дивана и ласково, но уверенно подтолкнула к двери. На пороге, чтобы успокоить Джулию, она произнесла кисло-сладким тоном:

Ваш муж подождет вас здесь… не бойтесь, вы его не потеряете, — затем, обняв ее рукой за талию, увела в коридор и закрыла дверь.

Оставшись один, Марчелло рывком поднялся на ноги и сделал несколько шагов по гостиной. Ему было ясно, что женщина испытывает к нему непримиримую враждебность, и хотел узнать почему. Но тут чувства его начинали путаться: с одной стороны, его огорчала неприязнь женщины, тогда как ему, напротив, хотелось, чтобы она любила его. С другой — мысль о том, что она, возможно, знает о нем правду, беспокоила его, ибо в этом случае задание оказывалось не просто трудным, оно становилось опасным. Но особенно Марчелло страдал от того, что одна мука сливалась с другой, и он был не в состоянии различить их, не мог отделить страдания любовника, которого отвергают, от мук секретного агента, боящегося разоблачения. Вместе с тем прежняя печаль захлестнула его, и он понял, что, даже если ему удастся рассеять враждебность женщины, потом, в который уже раз, он вынужден будет использовать их возможные отношения для успешного выполнения задания. Так же, как он предложил в министерстве объединить свадебное путешествие с политическим поручением. Как всегда.

Дверь за его спиной раскрылась, и вошла синьора Квадри. Она подошла к столу и сказала:

Ваша жена очень устала, по-моему, она уснула на моей кровати… позже мы выйдем вместе.

— Это означает, — спокойно заметил Марчелло, — что вы отсылаете меня.

О, боже мой, нет! — ответила она холодным, светским тоном. — Но у меня много дел… у профессора тоже… вам придется остаться в гостиной одному… в Париже вы можете найти себе занятие более интересное.

— Простите меня, — сказал Марчелло, — но мне кажется, что я вам неприятен, не так ли?

Она ответила сразу, со стремительной отвагой:

— Вас это удивляет?

— По правде говоря, да, — сказал Марчелло, — мы совершенно не знаем друг друга и сегодня видимся впервые…

— А я вас прекрасно знаю, — прервала его Лина, — даже если вы меня не знаете.

"Вот в чем дело", — подумал Марчелло. Враждебность женщины, сомневаться в которой теперь не приходилось, вызвала в его душе такую острую боль, что ему захотелось кричать. Он удрученно вздохнул и проговорил негромко:

— Ах, так вы меня знаете?

Да, — ответила она, вызывающе сверкая глазами, — я знаю, что вы служите в полиции, что вы платный шпион правительства. И вас удивляет, что вы внушаете мне неприязнь? Не знаю, как другие, но я всегда терпеть не могла les mouchards, стукачей, — добавила она с оскорбительной вежливостью.

Марчелло опустил глаза и замолчал. Он сильно страдал: презрение женщины было словно острый нож, который она безжалостно поворачивала в открытой ране. Наконец он произнес:

— А ваш муж знает?

Ну, разумеется, — ответила она с оскорбительным удивлением. — Как вы можете думать, что он не знает? Он мне об этом и сказал.

"А они хорошо информированы", — невольно подумал Марчелло и спросил рассудительно:

— Зачем же тогда вы нас приняли? Не проще ли было бы отказать нам?

Я и в самом деле не хотела, — ответила она, — но мой муж думает по-другому… он своего рода святой… все еще верит, что доброта — лучший подход.

"Довольно хитрый святой", — хотел было ответить Марчелло. Но тут ему пришла в голову мысль, что так оно и должно быть, святые должны быть хитрецами, и он промолчал. Потом сказал:

— Мне жаль, что вы так враждебно настроены, потому что вы мне очень симпатичны.

— Спасибо, ваша симпатия внушает мне ужас.

Позже Марчелло спрашивал себя, что на него нашло в тот момент: он был словно ослеплен сияющим лбом женщины, в то же время это был глубокий, неистовый, мощный импульс, смятение и безнадежность страсти. Он вдруг подошел к синьоре Квадри, обнял ее за талию, привлек к себе и тихо сказал:

— И потому что вы мне очень нравитесь.