Ханс Фаллада - Волк среди волков

— Ничего мы вместе не пережили, — мрачно сказал Пагель. — Когда я нужен был вам, вы меня звали. А если я был не нужен, вы тут же забывали обо мне. Никогда вас не интересовало, весело мне или грустно.

— Я так часто радовалась вам, господин Пагель! — взмолилась она. — В своем горе я думала: здесь, возле тебя, есть человек, на которого ты можешь всецело положиться. Честный, порядочный…

— Благодарю вас, фрау фон Праквиц! — с легким поклоном сказал Пагель. Но стоило прийти Зофи Ковалевской и поведать вам о моих шашнях, как вы тотчас же поверили, что честный, порядочный человек завел шашни.

— Господин Пагель, почему вы такой недобрый? Что я вам сделала? Ну да, я женщина. Такая же, как все женщины. Я прислушиваюсь к сплетням, у меня нет твердого суждения об окружающих. Но если я и бываю несправедлива, то признаю свою вину. Хорошо, я прошу у вас прощения, господин Пагель.

— Не нужно мне ваших извинений! — с отчаянием воскликнул Пагель. — Ради бога, не унижайтесь передо мной! Я вовсе не хочу ставить вас на колени! Все это ни к чему. В первый раз, с тех пор как мы знакомы, вы думаете обо мне, о моих чувствах, вам хотелось бы задобрить меня… Почему? Потому что я вам нужен! Потому что один только я могу достать деньги, которые нужны вам для бегства из Нейлоэ.

— И это вы называете не унижать? Это вы называете не ставить на колени? — крикнула она. — Да, господин Пагель, мы бежим… Нейлоэ нам ненавистно, Нейлоэ принесло нам одно лишь несчастье… Надо во что бы то ни стало бежать, иначе я погибну, как мой муж! Я дрожу от страха каждое мгновение… Что еще случится? Стоит кому-нибудь во дворе громко вскрикнуть, у меня подкашиваются ноги. Что еще стряслось? — думаю я. Нет, нет, бежать! И вы должны достать денег, господин Пагель. Вы не допустите, чтобы я погибла здесь!

— Так ведь и мне надо бежать, — сказал Пагель. — Мне жизнь уже стала не мила. Я тоже дошел до точки. Позвольте мне завтра ехать, фрау фон Праквиц. Что мне здесь делать?

Она не слушала. Ею владела одна только мысль.

— Мне нужны деньги! — с отчаянием крикнула она.

— В кассе ни гроша. И я не выпишу непокрытых чеков, это слишком рискованная операция. Я никоим образом не смогу вам достать в два дня такую сумму, которая обеспечила бы вам долгое пребывание вдали от Нейлоэ. Денег стало мало с тех пор, как печатный станок перестал работать. Новых бумажек, рентных марок, почти нет в обращении. Если бы я даже остался на несколько дней, я и то не мог бы исполнить ваше желание.

— Но мне нужны деньги! — настаивала она с непоколебимым упорством. Боже мой, всегда находились деньги, когда они действительно были необходимы! Подумайте, господин Пагель, надо во что бы то ни стало раздобыть деньги. Не могу же я пропадать только потому, что нельзя достать какие-то несчастные марки!

«Много людей погибают от того, что нет каких-то несчастных марок», подумал Пагель, но не сказал вслух. Не имело смысла говорить подобные вещи, они до нее не доходили. Вместо этого он сказал:

— Фрау фон Праквиц, у вас богатый брат в Бирнбауме, через полчаса вы будете там, он, наверное, придет вам на помощь!

— Мне просить денег у брата?! — сердито крикнула она. — Мне унижаться перед братом? Никогда! Ни за что!

Пагель сделал быстрое гневное движение.

— А передо мною вы можете унижаться, да? — крикнул он с негодованием. Перед рабом королева раздевается донага, да? Раб — не человек, не так ли?

Испуганная этим взрывом возмущения, она отступила назад, бледная, дрожащая.

— Вот здесь! — крикнул Пагель, показывая на дверь. — Вот здесь, в моей постели, умер вчера вечером лесничий Книбуш, служа вам, сударыня! Вы, должно быть, знали его с детских лет; с тех пор, как вы мыслите, с тех пор, как вы говорите, человек этот работал ради вас и ваших несчастных марок, он изнывал от страха, он мучился, — спросили вы хоть раз, что он выстрадал, как он умер, как томился? Хоть словечко об этом проронили? Нейлоэ стало для вас адом! А думали вы, каким адом оно было для этого старика — ведь он-то сбежать отсюда не мог — он и не сбежал! Он приполз на четвереньках, он до последней минуты выполнял свой долг…

Она стояла бледная, вся дрожа, у стены. Смотрела на него широко раскрытыми глазами…

— Я дезертир? Я трус? — все яростнее кричал он и все сильней чувствовал, что нервы сдают. Он и не хотел и все же должен, должен был все высказать, наконец-то высказать.

— Что вы знаете о трусости и о мужестве? Я тоже считал, что знаю. Я думал, что быть смелым — значит стоять прямо, когда рвется граната, принести, как собачка поноску, осколок гранаты… Теперь я знаю, что это глупость и пустое удальство; быть смелым — значит терпеть, когда уже мочи нет терпеть. Смелым был вот этот старый трус, который здесь умер.