Ханс Фаллада - Волк среди волков

Но все опять запуталось, за ним охотятся, лампа горит мутным светом, кругом какие-то картины, тени картин… Почему ночь так тиха? Почему он дышит один, страдает один?

— Где моя жена? Где Виолета? Никому до меня дела нет! Приходится, видно, умирать одиноким и покинутым! О боже!

— Час поздний, господин ротмистр, фрау Эва и фройляйн Виолета спят. Постарайтесь и вы отдохнуть немного.

Больной опять ложится, он как будто задумывается, успокоенный словами Пагеля. Затем снова садится и спрашивает с ноткой хитрости в голосе:

— Не правда ли, вы ведь Пагель?

— Да, господин ротмистр.

— Вы мой служащий?

— Да, господин ротмистр.

— И должны делать то, что я приказываю вам?

— Да, господин ротмистр.

— Тогда, — он все же запинается, но вдруг говорит повелительным тоном, — тогда достаньте мне немедленно бутылку коньяка!

Да, Пагель Вольфганг, здесь тебе не поможет приветливость, уступчивость, здесь тебе не отвертеться, ротмистр смотрит на тебя напряженно, с ненавистью. Он хочет коньяка, и, если ты не будешь тверд, он его получит!

— Вы больны, господин ротмистр, вам нужно заснуть. Завтра утром вам дадут коньяк.

— А я хочу сейчас же. Я приказываю вам!

— Это невозможно, господин ротмистр. Фрау фон Праквиц запретила.

— Жена не имеет права запрещать мне! Принесите коньяк или…

Они смотрят друг на друга.

Ах, как обнажился мир, куда девалась мишура вежливых фраз, приятный туман слов! Вот ты проник в жизнь семьи — грим снят и голый череп эгоизма скалит зубы, глядя своими черными глазницами. Пагель внезапно видит себя точно какое-то привидение — лежащим возле Петры, в меблированной комнате мадам Горшок, желтовато-серые занавеси повисли, воздух сперт. Теперь все это кажется ему символом, нет, преддверием к более тяжелым испытаниям. Тогда еще он мог взять свой чемоданчик и трусливо сбежать, здесь уже сбежать нельзя! Исчезла милая ложь, которая нам так сладка, развеялся нежный образ любви — человек против человека, волк среди волков, ты должен принять решение, если хочешь уважать себя!

— Нет, господин ротмистр. Мне очень жаль, но…

— Тогда я сам достану коньяк! Вы уволены!

Ротмистр вскакивает с постели. Никогда бы не подумал Вольф, что этот немощный человек, которого двое с трудом подняли из ванны, способен на такую прыть, такую силу.

— Господин ротмистр! — просит Вольф.

— Посмейте только прикоснуться к вашему хозяину! — кричит ротмистр с искаженным лицом и бежит в пижаме к дверям.

Решительная минута.

— Посмею! — отвечает Пагель и обхватывает ротмистра.

— Пустите меня! — кричит ротмистр. Бешенство, никогда не испытанное чувство унижения, жажда алкоголя придают ему силы.

— Ахим, Ахим! Что там такое? — раздается голос за дверью. Шум борьбы, крики всполошили фрау фон Праквиц, заставили ее отойти от больной дочери, которую она ни на минуту не хочет покидать.

— Ты! Ты! — с бешенством кричит ротмистр и еще больше напрягает силы, чтобы вырваться из рук Пагеля. — Ты натравила на меня этого мальчишку! Что это значит, почему мне не дают коньяка? Кто здесь хозяин, я или ты? Я…

Он рвется из рук Пагеля, как бы собираясь наброситься на жену.

— Уложите его в постель, господин Пагель, — гневно приказывает фрау Эва. — Не стесняйтесь, берите его силой. Ахим! — увещевает она. — Ахим, наверху лежит больная Виолета, возьми себя в руки, будь же наконец мужчиной, она так больна…

— Иду, — говорит ротмистр неожиданно плаксивым тоном. — Когда я болен, ты и внимания не обращаешь. Я хочу одну рюмку коньяка, одну-единственную рюмочку.

— Дайте ему еще веронала. Дайте ему две таблетки веронала, чтобы он, наконец, успокоился, господин Пагель, — в отчаянии приказывает фрау Эва. Я должна вернуться к Виолете.

И, гонимая страхом, она устремляется обратно в комнату дочери. Когда она бежит по коридору, сердце ее неистово стучит — что ждет ее?

Но — и сердце успокаивается — в комнате все по-старому: дочь спокойно спит в постели, очень бледная, лицо слегка надутое, кажется, что она размышляет.

Фрау Эва берет ее руку и щупает пульс, он бьется медленно, но сильно. Ничего страшного — Виолета проснется, и мать заговорит с ней. А может быть, и не будет с ней говорить, смотря по обстоятельствам. Виолета выздоровеет, они уедут из Нейлоэ, будут жить в каком-нибудь тихом уголке. С отцом насчет денег столкуются. Нельзя приходить в отчаяние из-за поражения. Не надо отчаиваться и Виолете. Собственно говоря, жизнь, если хорошенько вникнуть, сплошь состоит из поражений. Но человек продолжает жить и радуется жизни, человек — это самое упорное из всех животных, наиболее способное к сопротивлению.