Ханс Фаллада - Волк среди волков

— Я пил портвейн с ротмистром, быть может это я и хотел сказать. Я уже и сам не знаю… Почему же мы не идем? — еще раз крикнул лейтенант, но на этот раз не с отчаянием, а насмешливо, играя со смертью, которая, он знал, уже решена. — Я с удовольствием пойду вместе с вами. Меня это нисколько не затруднит. Можете допросить господина фон Праквица в моем присутствии!

— И его дочь… — подсказал толстяк.

— И его дочь… — повторил лейтенант, но очень тихо.

Наступила тишина, удручающая, долгая тишина.

«Чего же они хотят? — с отчаянием думал лейтенант. — Арестовать меня? Ведь они не могут меня арестовать. Я же не предатель. Я еще не обесчещен».

Толстяк, нисколько не стесняясь, шептал что-то на ухо Рихтеру. На лице Рихтера снова, еще яснее, чем прежде, выразилось омерзение, протест. Казалось, он что-то отрицал, с чем-то не соглашался…

Вдруг лейтенанту вспомнился один его бывший однополчанин, у которого полковник, на глазах у солдат, сорвал погоны. «Я же не ношу погон, подумал он растерянно, — этого он не может сделать со мной».

Он оглядел комнату, до дверей было шагов десять, на пути никого, он нерешительно шагнул по направлению к дверям.

— Еще минутку! — властно приказал толстяк. Он, даже не глядя, все видел своими холодными как лед глазами.

— Я честью своей отвечаю за склад! — воскликнул лейтенант, чуть ли не дрожа. Оба обернулись к нему. — И жизнью, — прибавил он ослабевшим голосом.

Они смотрели на него. Ему показалось, что толстяк незаметно покачал головой. Но Рихтер сказал живее:

— Хорошо, хорошо, господин лейтенант, — никто вас не подозревает.

Толстяк молчал. На лице его не дрогнул ни один мускул, но это неподвижное лицо говорило: «Я тебя подозреваю». Лейтенант подумал: «Уж если будут меня судить, только бы не ты, не по твоему закону».

Он спросил:

— Я могу идти?

Рихтер взглянул на толстяка, толстяк сказал:

— Еще два-три вопроса, господин лейтенант…

«Стыда, что ли, нет у этого субъекта! — в отчаянии думал лейтенант. Хоть бы скорее очутиться на улице!» Но он остановился и сказал:

— Пожалуйста, — будто все это ему безразлично.

И снова началось:

— Знаете вы управляющего Мейера из Нейлоэ?

— Немного. Его предложили в нашу организацию, но я его отвел.

— Почему?

— Он не понравился мне, показался ненадежным.

— Почему.

— Сам не знаю — такое было у меня впечатление. Мне кажется, он путается с женщинами.

— Так, путается с женщинами… И по этой причине вы считали его ненадежным?

Жесткий ледяной взгляд лежал на лейтенанте.

— Да.

— Возможно ли, чтобы Мейер подсмотрел, как вы закапывали оружие?

— Нет, это совершенно исключается! — поспешно воскликнул лейтенант. — В то время он уже давно уехал из Нейлоэ.

— Так, он уже уехал? Почему он уехал?

— Не знаю. Об этом можно бы спросить у фон Праквица.

— Вы полагаете, что кто-нибудь из Нейлоэ еще поддерживает связь с Мейером?

— Понятия не имею, — ответил лейтенант. — Может быть, одна из девиц.

— Вы этих девиц знаете?

— Простите, но… — с трудом выговорил лейтенант.

— Возможно, не правда ли, что вам то или другое имя знакомо?

— Нет.

— У вас, стало быть, нет никаких подозрений, как именно Мейер мог проведать о складе оружия?

— Да ничего он не может о нем знать! — крикнул, опешив, лейтенант. Ведь уж несколько недель, как он уехал из Нейлоэ.

— А кто может знать?

Снова молчание, тишина.

Лейтенант в бешенстве пожимает плечами, Рихтер успокоительно говорит:

— Утверждают, видите ли, что этот Мейер сегодня утром сидел в автомобиле контрольной комиссии. Но у нас нет уверенности, что это был именно он.

Впервые на лице толстяка появляется выражение досады. Он раздраженно смотрит на болтливого Карандаша. Но тот говорит в заключение:

— Ну, на сей раз вопросов довольно. Я вижу, толку от них мало. Вам дано задание, господин лейтенант. Итак, я жду вас через час. Может быть, вам удастся узнать то, чего мы здесь не знаем.

Рихтер делает прощальное движение, лейтенант кланяется и идет к дверям.

«Я иду к дверям», — думает он с облегчением.

И все же дрожит, боится, как бы толстяк, этот ужасный человек, не сказал еще чего-нибудь, не задержал его еще раз.

Но вслед ему не раздается ни слова, неприятное ощущение мурашек на спине проходит, будто расстояние ослабляет ледяной холод взгляда, которым провожает его сыщик. Лейтенант кланяется направо и налево. Усилием воли заставляет себя еще раз остановиться на пороге и закуривает сигарету. Затем берется за дверную ручку, открывает дверь, закрывает, проходит через зал трактира и вот он, наконец, на воле, на улице.