Ханс Фаллада - Волк среди волков

Ох, как ее это злило, раздражало, мучило до слез! Он не подпускал ее близко, до поцелуев больше не доходило, Пагель строго за этим следил. Иногда она убегала от него, вся красная, со слезами ярости на глазах. Ругала его трусом, тряпкой, шляпой, клялась, что не скажет с ним больше ни слова…

На следующее утро она стояла уже у дверей конторы и дожидалась его.

— Ну как, сменили гнев на милость? — ухмылялся он. — Клянусь вам, Виолета, сегодня я чувствую себя еще большим трусом, тряпкой и шляпой.

— Когда вернется мой Фриц, — кричала она, сверкая глазами, — я ему расскажу, как вы со мной обращались! Он вызовет вас на дуэль и уложит на месте. Вот буду рада!

Пагель только смеялся.

— Думаете не скажу? Обязательно скажу! — кричала она, опять впадая в ярость.

— Вы на это способны, — смеялся он. — Я уже давно знаю, что вы бессердечная тварь, вам хоть весь мир подохни, только бы своего добиться.

— Хоть бы вы подохли! — кричала она.

— Да, да, подохну. Но только не сейчас, сейчас мне в конюшню пора. Зента сегодня ночью ожеребилась — пойдете со мной?

И она, конечно, шла с ним. Чуть не плача от волнения и нежности, стояла она перед маленьким, длинноногим, большеголовым существом и растроганно шептала:

— Ну разве не прелесть? Так бы, кажется, и задушила! Ах, какой душенька!

С искренним удовольствием поглядывал Вольфганг исподтишка на свою Виолету. «И эта же девчонка преспокойно оставила бы меня валяться с пулей в груди. Или, еще того лучше, в животе, чтобы перед смертью поскулил еще немножко. Нет, Петер в тысячу раз лучше. С тебя толку мало, снаружи тру-ля-ля, а внутри все прогнило! Червивые яблоки мне никогда не нравились!»

Хотя обычно Пагель и чувствовал себя с Виолетой спокойно и уверенно, хотя он и смотрел, свысока на эту сластену-девчонку, иногда она доводила его чуть не до исступления: он не мог простить ей ее распущенность. Бог с ней, он терпел ее ласковые пожатия, полунасмешливые проявления нежности и страсти, неприятно, но что поделаешь! В роли Иосифа, спасающегося от жены Пентефрия, всегда есть что-то комическое. Инстинкты ее были разбужены, сдерживаться, отказывать себе в чем-либо она не научилась.

Но когда она по дороге в поле небрежно, свысока говорила ему: «Ступайте вперед, Пагель, мне за кустик нужно», когда она во время купания раздевалась при нем, нисколько не стесняясь, как перед собственной бабушкой, — тут он доходил до белого каления. Охотнее всего он бы ее ударил, он ругал ее последними словами, весь дрожа от волнения.

— Ну вас к черту, что вы, непотребная девка, что ли? — кричал он.

— А если бы и так, — говорила она и насмешливо, с любопытством глядела на него. — Вы же в них не нуждаетесь. Бросьте чудить! Я думала, вы в крепких руках! Разве такие вещи вас трогают?

— Распустились! Прогнили! Испорчены до мозга костей! — кричал он. — На вас чистого пятнышка нет, одна грязь!

— Пятна всегда грязные, — холодно отвечала она.

Возможно, что в нем возмущалось даже не оскорбленное мужское самолюбие, хотя такие вещи должны выводить из себя всякого мужчину, а особенно двадцатитрехлетнего. Возможно, что еще сильней в нем говорил вдруг нападавший на него панический страх: куда она катится? Неужели она считает себя совсем пропащей? Сознательно стремится в грязь? Неужели этой пятнадцатилетней девочке все уже опротивело?

Каждый порядочный человек чувствует себя ответственным за другого человека: только дурные люди не предупреждают своих ближних, когда те стремятся в болото. Пагель чувствовал себя ответственным за свою каждодневную спутницу Виолету. Стоило его гневу пройти, и он уже заговаривал с ней, предостерегал. Но подойти к ней поближе не было возможности. Она прикидывалась, будто ничего не понимает, она пряталась за колючую проволоку пошлых, ходячих фраз:

— Все такие, надо быть грубой, не то тебя заклюют. — Или: — А вы находите приличным, что господин фон Штудман перед мамой хвост распускает, как раз когда папа уехал, так почему же мне вести себя приличней их? Нашли дуру! — Или: — Вы же мне не рассказываете, чем вы с вашей фройляйн Петрой занимались, пока не разругались. Верно, тоже не очень приличными делами. Так нечего со мной приличия разводить — ведь я не городская барышня. — О, она бывала хитра, как черт! Вдруг без всякого перехода: — А правда, что в Берлине в ресторанах танцуют голые девушки? Вы там бывали? Ну вот! И вы мне рассказываете, будто в обморок упадете, если вот столечко моего тела увидите. Просто смешно.