Жюль Ромэн - Бог плоти

Еще одно возражение беспокоит меня. Я решил взяться за перо, чувствуя потребность прояснить некоторые важные и не совсем обыкновенные факты моей жизни. Понятно, я еще только подготавливаю их описание и занят лишь тем, что им предшествовало. И я все более и более проникаюсь убеждением, что не было никакой возможности сразу, без подготовки, подойти к ним.

Но не получается ли от этого впечатление, что я приписываю важность и исключительность обстоятельствам совершенно заурядным? Снарядиться в путь наподобие полярного исследователя для того, чтобы сделать открытие вроде описанной «брачной ночи», пожалуй, довольно комично. Ведь в сущности это вещи, о которых хотя и не рассказывают каждый день, но которые совершаются ежедневно. Многие подробности, которые я так тщательно изложил, не более, как ходячая монета. Их нашли бы в тысяче других «брачных ночей», если бы участники их захотели о них рассказать. Не слишком ли я наивен, нанизывая их на булавку?

Возражение это для меня крайне неприятно, если принять в расчет мой характер (очень ограниченная наивность и ни малейшего желания представляться наивным).

Я мог бы ответить прежде всего, что сам я решительно ничего не знаю о том, что происходит во время «брачных ночей». То, что я читал об этом, мало чему меня научило. Единственные данные для сравнения, которыми я располагаю, доставлены мне моим собственным любовным опытом. С этой точки зрения, единственно для меня важной, моя брачная ночь заключала в себе нечто новое.

Но я должен иметь смелость сказать откровенно то, что я думаю. В глубине души я убежден, что эта «брачная ночь» была исключительной, разумеется, не со стороны своего содержания, но по духу. Я уверен, что поведение Люсьены было совершенно необычайным и что странность последующих событий отчасти коренится в этом.

Если мой рассказ не дает этого почувствовать, то виной тому моя полнейшая писательская неопытность, и только. Недостаточно пережить какое-нибудь необычайное событие и почувствовать его необычайность, нужно еще уметь рассказать о нем.

Впрочем, я прекрасно отдаю себе отчет, что употребляю слова «необычайный» и «странность» не в ходячем смысле. Авторы авантюрных романов и американские фильмы имели на меня самое ничтожное влияние (см. мою характеристику).

Это первое «единение тел» вызвало такую массу эмоций и имело такой законченный характер, что было крайне неумно повторять его в тот же день. Люсьена могла желать только отдыха. Чтобы сохранить обаяние, которым она его наделила, и своей полной удачей повлиять на наши дальнейшие физические сношения, событие это само по себе должно было стать центром воспоминаний.

Даже не посоветовавшись с Люсьеной, я велел поставить в комнате складную кровать. Таким образом, она могла не беспокоиться, что из-за моей деликатности к ней я плохо проведу еще одну ночь.

На следующее утро мы отправились на прогулку. Люсьена была ласкова, весела и, по-видимому, ничем не озабочена. Я подумал, уже не растаял ли ее плотский мистицизм в реальной радости обладания. Не превращалась ли восторженная девственница в примерную чувственную жену? Для мужа это также было бы не плохо. Но я сожалел о вчерашнем волшебном мире.

Мы осматривали памятники, старые кварталы и порт, где я показывал Люсьене некоторые особенности кораблей. Разговаривали мы, как два хороших товарища. По временам ее взгляд, пожатие ее локтя, ее руки напоминали мне, что она также и моя жена.

Когда мы поднимались по откосу набережной, Люсьена наклонилась ко мне и сказала почти шепотом:

— Что ты думаешь обо мне, Пьер?

Я с удивлением взглянул на нее.

— …что я вновь стала совсем благоразумной?

Я стал подыскивать ответ, а она продолжала, стараясь придать себе уверенность и принуждая себя смотреть мне в глаза:

— Ты очень хочешь, чтобы мы уехали отсюда сегодня днем?

— Нисколько. Особенно, если…

Она покраснела и смутилась. Я остановился, чтобы ее поцеловать. Затем мы прошли несколько шагов, не говоря ни слова.

— Знаешь ли, что вчера вечером я согласилась бы умереть?

Это было сказано таким естественным тоном, что в голову не могло бы прийти улыбнуться, а тем более встревожиться. В этих словах чувствовалась какая-то сила, которая была сродни вере.

— В конце концов, — добавила она с живостью, — было бы малодушием не посметь сказать этого своему мужу.

— И ему это гораздо приятнее, чем услышать, что жена разочарована.