Джордж Мур - Эстер Уотерс

Эстер частенько так и подмывало принять участие в их забавах, — она уже давно стала всеобщей любимицей. Как-то раз они застали ее на сеновале, и все здорово повеселились, кувыркаясь на теплом душистом сене и опрокидывая на него друг друга. Случалось, что ее крутой нрав давал себя знать, но вспышка гнева быстро гасла под звуки дружелюбного хохота. А потом, устав от возни, все, немного притихшие, шли прогуляться, и кто-нибудь, не избежав ловко подставленной ножки, кувырком летел в траву, а остальные с отчаянным визгом устремлялись вперед по аллее. Потом настал день, когда Недотепа объяснился ей в любви, и как же здорово провела она его за нос, притворившись, будто хочет от ревности повеситься. Здорово они все посмеялись тогда! Она, помнится, взяла веревку, закинула ее за сук и преклонила колени, как бы желая помолиться перед смертью. Простодушный Недотепа не мог стерпеть такого: он бросился к ней и принялся клятвенно заверять ее, что не взглянет больше ни на одну девушку, если она пообещает ему не вешаться. Тут на аллею выскочили все парни, спрятавшиеся в кустах. Ну и потешались же они над Недотепой! Бедняга расплакался, и Эстер стало так его жаль, что она едва не согласилась выйти за него замуж из сострадания.

День ото дня она чувствовала себя все счастливее. Она не сокрушалась больше по поводу того, что миссис Лэтч не хотела обучить ее приготовлению желе, да и язвительные намеки Сары на неграмотность уже не задевали ее так, как бывало. У Эстер по-прежнему не было ни гроша, не хватало даже самой необходимой одежды, и в повседневной ее жизни случалось немало мелких огорчений и забот, но теперь выдавались минуты, которые вознаграждали за все. Ведь именно к ее помощи прибегала миссис Барфилд, когда у нее внезапно возникала в чем-нибудь нужда, и мисс Мэри тоже всегда обращалась к Эстер, если ей требовалось молоко для котят или отруби и овес для кроликов.

Жизнь в Вудвью текла по двум руслам: Старик и его скаковые конюшни. Ангелочек и ее оранжереи. Изредка приезжали гости; их принимала мисс Мэри в гостиной или на теннисной площадке. Миссис Барфилд не выходила к гостям. Она предпочитала оставаться в своем домашнем платье — старом, давно отвергнутом ее дочерью и державшемся кое-где на булавках, — и в таком же древнем чепце с выгоревшим цветком мака, свисающим с макушки. В этом одеянии она бродила от оранжереи к садовому сарайчику и обратно, поливала, подрезала, опрыскивала свои растения и желала только одного — чтобы ей не мешали заниматься этим делом. Цветы свои она любила больше всего на свете, не считая детей; да она и в самом деле заботилась о них, как о детях, и день-деньской могла просидеть, склонившись над цветами, очищая их от вредных насекомых, в то время как солнце немилосердно жгло ей спину сквозь стеклянную крышу оранжереи. И она могла лейку за лейкой носить воду по длинной садовой дорожке, никогда не жалуясь на усталость. И лишь тогда с ее губ срывался жалобный упрек, когда мисс Мэри забывала покормить кого-нибудь из своих любимцев, которых у нее было бесчисленное количество — кролики, котята, грачи, — и весь уход за ними был возложен на нее. Голодный вид этих бессловесных тварей был для миссис Барфилд непереносим, и она поспешно направлялась в конюшню и возвращалась оттуда с охапкой сена. А если одной пары рук не хватало, она посылала Эстер с молоком и кусочками хлеба с мясом покормить несчастных грачей, столь безжалостно позабытых мисс Мэри.

— Я не буду больше заводить животных, — говорила миссис Барфилд. — Мисс Мэри нисколько о них не печется и все перелагает на мои плечи. Взгляните на этих несчастных котят — как они жалобно мяукают и цепляются за мой подол! — Миссис Барфилд могла без конца говорить о своей безграничной любви ко всем животным, и, пересказывая Эстер различные мелкие события, она мало-помалу развертывала перед ней картину своей жизни.

Однако миссис Барфилд, в свою очередь, любила послушать, как Эстер рассказывает о своем отце и маленькой антикварной лавочке в Барнстейпле, о молитвенных собраниях, о суровой и бесхитростно простой вере добрых Плимутских Братьев. Под воздействием обстоятельств жизнь Ангелочка не была столь строго ограничена религиозными рамками, как прежде, однако она не утратила совсем своих религиозных привычек. Ее религия была подобна саду, который стали менее усердно возделывать, чем в былые времена, но не стали менее горячо любить, и, слушая рассказы Эстер, она заново переживала свою молодость и замирала, опустив лейку, погружаясь в сладостные воспоминания о счастливых днях. Так текла и формировалась жизнь Эстер; так в бесконечном повторении простых повседневных дел хозяйка дома и служанка учились понимать и любить друг друга, и взаимная ножная симпатия, объединявшая их, росла и крепла, питаясь общностью расы и религии.