Джордж Мур - Эстер Уотерс

— Убери руки, — сердито сказала Эстер и с таким угрюмым видом отодвинулась от него, что он совсем было потерял надежду, что ему когда-нибудь удастся ее уломать.

— Полно тебе, Эстер… — сказал Уильям и осекся. Он почувствовал, что спорить с ней бесполезно.

Оба молчали. Наконец Уильям сказал, глядя на красноватый огонек свечи:

— Ты — мать моего сына, так что это совсем особое дело. А подавать мне совет сожительствовать с кем-то еще — вот чего уж я никак не ждал от такой набожной девушки, как ты.

— Набожной? Там, где я работала, не очень-то много времени оставалось для молитв. — И тут ей вспомнился Фред, и она добавила, что зато теперь ее возвратили к Христу, и Он, может быть, простит ей ее прегрешения.

Уильяму хотелось, чтобы она побольше рассказала о себе, и он заметил, что хватало у нее времени для церкви или не хватало, а только она все равно осталась такой же суровой недотрогой, как прежде.

— Что ж, если ты не хочешь выходить за меня замуж, я могу сказать только одно: очень жаль, но это никак не помешает мне платить раз в неделю за содержание и обучение Джекки столько, сколько ты положишь. Мой сын теперь не будет стоить тебе ни пенни. Мне хотелось бы еще больше позаботиться о мальчике, но этого я не могу, пока ты не сделаешь меня по закону его отцом.

— А для этого я должна поселиться у тебя и жить с тобой? — Внезапно при этих словах в глазах ее невольно вспыхнул огонек желания.

— Да, и через полгода ты станешь моей законной женой… Соглашайся.

— Я не могу… не могу. Не проси меня.

— Ты не Доверяешь мне? Боишься? Так, что ли?

Эстер не отвечала.

— Это тоже можно уладить. Я положу пятьсот фунтов на твое имя для тебя и для ребенка.

Эстер подняла на него глаза. В них опять зажегся этот огонек, но была в них и нежность, неожиданно закравшаяся в ее сердце. Она стояла, опершись о стол. Уильям присел на край стола и обнял ее за талию.

— Ты же знаешь, что я хочу поступить с тобой по чести, по совести.

— Да, вроде бы…

— Так соглашайся.

— Не могу — теперь уже поздно.

— У тебя есть другой?

Она кивнула.

— Я так и думал. Ты любишь его?

Эстер промолчала.

Уильям притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Он увидел, что она плачет. Он поцеловал ее в шею, затем в щеку и все спрашивал, любит ли она того, другого. Наконец она отрицательно покачала головой.

— Тогда скажи «да».

— Не могу, — пробормотала она.

— Можешь, можешь, можешь! — Он снова стал целовать ее, повторяя между поцелуями: — Можешь, можешь, можешь! — Это звучало как заклинание или крик попугая. Минуты текли; оплывшая свеча угасала, потрескивая.

Эстер сказала:

— Пусти меня. Дай-ка я зажгу лампу.

Отыскивая спички, она взглянула на часы.

— Как поздно-то! А я и не думала…

— Скажи «да», и я уйду.

— Не могу.

Вынудить у нее обещание было невозможно.

— Я очень устала, — сказала она, — Оставь меня.

Он снова обнял ее и сказал, целуя:

— Моя дорогая женушка.

Когда он поднимался по лестнице в палисадник, она вспомнила, что однажды уже слышала от него эти слова. Она старалась вызвать в памяти образ Фреда, по широкие плечи Уильяма заслонили от нее маленькую, тщедушную фигурку. Она вздохнула и снова, как прежде когда-то, почувствовала себя во власти какой-то непонятной силы, которой не могла противостоять.

Эстер обошла дом, запирая двери, задвигая засовы, проверяя, чтобы все было надежно закрыто на ночь. Мучительные мысли одолевали ее. Возле лестницы наверх она остановилась и прикрыла рукой глаза. Она чувствовала себя несчастной, необъяснимая тоска раздирала ей сердце, и она не могла справиться с этой тоской. Она сознавала, что жизнь оказалась сильнее ее, что она не может повернуть ее по-своему, и ей уже словно бы и безразлично было, что с ней теперь станет. Она мужественно боролась с враждебной судьбой и часто выходила победительницей из этой борьбы; она одержала бессчетное количество побед над собой, а сейчас почувствовала вдруг, что у нее уже не хватает сил на решающую схватку; у нее не было даже сил корить себя, и, размышляя над тем, как могла она позволить Уильяму целовать себя, испытывала только удивление. Она не забыла, какую ненависть питала к нему все эти годы, а теперь ненависти не стало. Она не должна была разговаривать с ним, а главное — не должна была показывать ему сына. А могла ли она этого не сделать?

Она поднялась наверх.

Ее комнатка находилась рядом со спальней мисс Райс (ах, как мирен был сон этой доброй женщины!), и Эстер вдруг неудержимо захотелось войти к хозяйке и поделиться с ней своими тревогами. Только к чему? Никто не в силах ей помочь, Фред такой славный, и Эстер казалось, что они очень подходят друг к другу; она могла бы стать ему хорошей женой, не повстречай она снова Уильяма. Фред — вот кто ей нужен. Она старалась представить себе домик в Мортлейке и как бы они в нем зажили; она стала думать о молитвенных собраниях, пытаясь этим еще больше разжечь свою симпатию к Фреду; она представила себе даже то простое черное платье, которое будет там носить, и вся эта жизнь казалась такой естественно предуготованной для нее, что ей было странно, почему она еще колеблется… А если она выйдет замуж за Уильяма, то станет хозяйкой «Королевской головы». Будет стоять за стойкой, обслуживать посетителей. До сих пор ей совсем не привелось повидать жизнь, и она почувствовала, что была бы не прочь хоть немножко больше узнать ее. В домике в Мортлейке жизнь будет не слишком богата впечатлениями, — что там может быть, кроме молитвенных собраний… Она вдруг опомнилась, поражаясь собственным мыслям. Никогда прежде не было у нее таких мыслей. Казалось, они рождались в голове какой-то другой, совсем незнакомой ей женщины. Хочется ли ей выйти замуж за Уильяма и сделаться хозяйкой «Королевской головы»? Она и сама не знала. Она, словно человек, стоящий на пересечении дорог, никак не могла решить, какой путь ей избрать. Если она пойдет по дороге, ведущей к маленькому домику и молитвенной общине, мирное, благополучное существование будет ей обеспечено. Ей казалось, что эту жизнь она может провидеть всю, до самого конца, вплоть до той минуты, когда Фред подойдет и сядет возле и возьмет ее руку, совсем как сделал это его отец, и они так же вот будут молча сидеть рядышком. Если же она пойдет по дороге, ведущей к пивной и скачкам, тогда может случиться что угодно, ничего нельзя предугадать. Впрочем, Уильям пообещал положить на ее имя пятьсот фунтов — для нее и для сына. Значит, она будет обеспечена от всяких превратностей и в этом случае.