Роберт Стоун - В зеркалах

— Адмирал, — сказал Рейнхарт, совладав с кашлем. — Ваша речь, сэр… Она следует за религиозной церемонией. Видите ли, я выйду и представлю вас, а потом вы выйдете и начнете.

— Вы меня представите? — осведомился адмирал. — Вы конферансье? С радио и телевидения, э? Жертвуете своим временем, так сказать?

— В некотором роде да, сэр, — сказал Рейнхарт, стараясь стоять прямо. — Я имею отношение к нашему общему делу.

Адмирал Бофслар испуганно попятился.

— Общему делу? Какому общему делу? Когда люди говорят мне об «общем деле», мне в голову приходит только одно «общее дело», слишком мерзкое, чтобы его можно было назвать, стоя на американской почве. «Общее дело» — это не американское выражение, молодой человек. Это выражение, — рявкнул адмирал, — весьма подозрительно, это выражение, от которого у меня кровь закипает. Американцы не говорят об общем деле, когда они идут в бой и умирают. Нет, они говорят о Боге, о родной стране, троекратное «ура!» в честь красно-бело-синего знамени, да здравствуют армия и военно-морской флот. Американцы презирают идеологию, юноша, они любят простые добродетели, правду, своих близких и любимых, свое начальство. Миссия наших Соединенных Штатов заключается в том, чтобы уничтожить «общие дела» во всем мире, — если понадобится, то кровью и сталью. Повернитесь спиной!

— Сэр!

— Повернитесь спиной, чтоб вас черт подрал! — завопил адмирал.

Рейнхарт повернулся, и адмирал обыскал его с профессиональной ловкостью.

— Я не страшусь смерти, — сообщил он присутствующим. — Отнюдь! Еще одна битва — последняя и самая лучшая. Да, я много раз стоял под снарядами, готовясь последним показать пример. Но я виргинец, юноша, и я не позволю, чтобы озверелые интеллигенты стреляли мне в спину в такой вечер. — Он посмотрел на Ирвинга. — А это кто? Кто вы? Еще один? Еврейчик из Голливуда, э? Пригласили для шика, да? Ну, ладно, ладно, Бингемон знает, что делает. — Он рывком выпрямился и начал обыскивать Ирвинга. — Ага, макиавелловские штучки, хитрые антизападные фокусы, клин клином вышибай, очень правильно.

— Послушайте, мистер! — сказал Ирвинг. — Я звукоинженер. Я не обязан выслушивать вашу ахинею. То есть в моем контракте нет ни слова…

— Молчать! — взвизгнул адмирал. — Много инженеров на моей памяти вылетало в свой же дымоход. Думаешь, я не видел, как рвутся котлы с рабочим паром? Океанское дно усеяно инженерами-умниками. А как насчет оркестра, черт вас подери? — Он поглядел на музыкантов. — Никакого замаскированного огнестрельного оружия? Кинжалов в виде авторучек?

Чижик-Йорик выступил вперед, защищая честь своего оркестра.

— Нет, сэр адмирал, — сказал он браво. — Я их всех обыскал. Ничего недозволенного не обнаружено.

— Отлично. Пусть будет так. А тебя как зовут?

— Рейнхарт, сэр, — сказал Рейнхарт.

— Валяй, Рейнхарт. Ты здоров пить, это тебя хорошо рекомендует. Идем.

Они подошли к эстраде и из-под брезентового полога следили за окончанием религиозной церемонии. Фарли, отметил про себя Рейнхарт, увял прямо на глазах. Он слегка позеленел и все время пошатывался; к нему успел присоединиться его преподобие Орион Бёрнс, и теперь именно он помешивал суп.

— И маленькая златовласая девочка смотрит на маму ангельскими глазами, — говорил пастор Бёрнс, — в которых уже стоят горькие слезы, и спрашивает: мама, спрашивает она…

Маленькая златовласая девочка спрашивала маму: мама, скажи, что это неправда, неужели ей придется сидеть в одном классе с двухметровыми неграми, у которых зубы заточены, как бритвы? Храни тебя Бог, моя простодушная сельская ласточка, отвечала мама, да, придется — если папа не обретет свое Южное Мужество. Если папа найдет в себе это вышеупомянутое, берегитесь тогда, вы все! Бу-ум — и всё остальное! Это будет совсем другая жизнь, говорил пастор Бёрнс.

Во время проповеди с верхнего яруса в секторе «С» вновь донеслись прежние тревожные звуки: слышалось царапанье металла о бетон, треск ломаемого дерева, визг и глухая ругань. В соседних секторах это вызвало беспокойство, так что низкий опасливый гул волной прокатился по всем трибунам и заглох, когда мистические упражнения завершились пением «Вперед, Христовы воины».

Орион Бёрнс присоединился к своим родственникам за одним из столиков, а Фарли юркнул в шатер, знаком показав Рейнхарту, что вот-вот задохнется. Рейнхарт вышел на эстраду и встал перед микрофоном.

Расстояние от выхода из шатра до микрофона, подумал Рейнхарт, совсем невелико — семь метров, не больше. И все же, когда он поглядел на трибуны, ему показалось, что он затратил неимоверные усилия на этот десяток шагов. Он решил, что все дело в его болезненном состоянии: именно оно делает его столь чувствительным к необычному характеру сборища, к которому ему сейчас предстояло обратиться. Ветер, например, посвистывал как-то бредово. Огни расплывались в неприятные радужные пятна. Он старался не замечать юрких серых зверьков, питавшихся чем-то под ногами у зрителей, но очень явственно ощущал их присутствие.