Дюла Ийеш - Избранное

Скобки закрываются. Один из соленых солдатских вариантов этой идиомы и выдал граф во время наступившей паузы.

С ребячески блаженной улыбкой.

И вызвал всеобщее оцепенение.

Хоть и не так часто, как им приписывают в псевдонародных драмах, мужчины из народа сквернословят. Но не в присутствии женщины — или, как здесь, нескольких женщин, — а тем более не в присутствии своей матери или дочери. И уж ни в коем случае не выругается при подобных обстоятельствах потомственный пастух, до седьмого колена ведущий свое родство от старших табунщиков или чабанов.

Всех этих тонкостей граф не учел, и ситуация создалась мучительная. Меня тронула та ищущая поддержки детская полуулыбка на старческих губах, которую он, видимо ожидая похвалы, адресовал мне. Я улыбнулся ему в ответ, совершенно как ребенку.

На это граф выпалил еще одну фразу из солдатского арсенала. У мнемотехники те же законы, что и у техники прыжка. Чем удачнее разбег, тем выше взлет. Граф буквально выкрикнул…

Нет, этого нельзя описать даже в скобках!

Но тут подвернулся спасительный случай. Проворный мальчуган, набирая в ружье воду из колоды для водопоя, до сих пор обстреливал розы. Теперь он принялся поливать тянущийся к навесу плющ. Паф! И целый заряд угодил в крохотное оконце.

Я тут же поднялся и — ждут к обеду! — как можно скорее вывел графа из горницы.

В кухне на плите — завернутые в газету — две бутылки с вином стояли ровнехонько, по столь образцовой стойке смирно, что сразу делалось ясно: это для нас они выстроились, словно на перекличку. Одну из них хозяин дома сунул мне в руки.

— Сколько я должен?

Меня, естественно, чуть не пристукнули.

— А я? — спросил в свою очередь граф.

Хозяин взглянул на жену, передоверяя ей вопрос. Та слегка покачала головой. «Полно вам», — сказала она и опустила глаза.

— Ничего вы не должны, — сказал после этого и сам Янош.

— Берите спокойно, — подтвердил со своей стороны дядюшка Шебештьен. И засунул бутылку графу в карман; не дожидаясь, покуда тот изъявит желание попрощаться, протянул ему руку — первым! — и, слегка хлопнув графа в ладонь — по-другому это не назовешь, — отпустил его.

— Только бутылки хорошо бы вернуть!

Мы снова шли мимо церкви.

— Приятное общество! — нарушил молчание граф с видимым облегчением, что снова может говорить на языке, в котором чувствует себя уверенным.

— Знали вы прежде кого-нибудь из них?

— Никого.

— А этого, сухонького?

— Нет.

— Его чуть не расстреляла эвакуационная комиссия.

— В самом деле? За что?

— Причина не столь уж значительна. Он спрятал Фатиму.

— Куда? Она цела?!

— Устроил конюшню под землей. И для Хасана тоже.

Граф остановился и так, стоя, ждал продолжения.

— К сожалению, это не помогло.

Мы миновали церковь и опять какое-то время шли молча. Улица сейчас была так же безлюдна, как в свое время при воздушных тревогах. Настал великий момент разливки воскресного супа. Кощунством казалось бродить в такую пору по улице.

— Какое это ощущение — быть покровителем храма?

— Не знаю.

— Столь мимолетные чувства, очевидно, не проникали в ваше сознание?

— Я и теперь покровитель?

— Не знаю. Не могу утверждать наверное, связано это с личностью или с землей.

Правнук князя Меттерниха, проворный мальчуган, как только увидел, что мы повернули обратно, ловко скинул свои сандалии на деревянной подошве, сунул их в руки деду и босиком припустился к дому — предупредить о нашем прибытии; припустился таким счастливым галопом, что даже мне живо вспомнилось, какое это первозданное наслаждение приносить весть, опережая других, и мчаться не по пешеходной дорожке, а по середине улицы, утопая по щиколотку в прогретой солнцем пыли!

Ну, а мы — именно поэтому — могли не торопиться. Даже более того, могли и присесть на минуту.

Отдохнуть, дать выход скопившимся впечатлениям. Я предложил графу посидеть. Имея в виду два обстоятельства: что даже эта малость вина обернулась ему во вред — на голодный желудок, да еще при полуденном зное. И что духовно он тоже, наверное, быстро утомляется, особенно будучи в непривычном обществе; видимо, этим и вызвана его экстравагантная выходка.

Перед эргёдскими домами на улице еще сохранились низенькие скамеечки — распиленные на плахи стволы орешин. Я высмотрел наиболее тенистую, и мы кое-как примостились на сиденьице, сложившись чуть ли не втрое, словно складные аршины. Мы очутились в прохладе посреди раскаленного и вымершего, как Геркуланум, селения.