Дюла Ийеш - Избранное

Желлеры заселили высокий берег реки, склон горы Може, с которого во время оно турки обстреливали крепость. Жили они в жалких лачугах и мазанках, ничем не лучше, чем в свое время войско, осаждавшее крепость. Тут жили Кошараши, тут же жили и мы. До того самого дня, когда небандский дед — так мы звали его и после переселения всей их семьи в уездный город — приехал навестить нас. Я тогда не все понимал. Бедно ли мы жили? Мы не чувствовали этого. Наша маленькая комнатка и поныне встает в моей памяти как теплое гнездышко, где я был счастлив. А дедушка вознегодовал. «Нет, это место все-таки не для вас», — сказал он, топчась на одном месте в своих огромных сапожищах, в которых и повернуться-то нельзя было в нашей маленькой кухоньке. Он подыскал нам другое жилье.

Мы переселились на несколько сот метров ближе к центру села, опять же в дом мясника. Здесь в нашем распоряжении были и двор, и все, что во дворе, — хлев, сарайчик; у хозяина в этом доме была только лавка, в которую входили с улицы. Дедушка хотел заплатить за нас квартирную плату. Смущенно достал он свой огромный, как портфель, кошелек. «От меня-то, чай, примешь?» — спросил он и, послюнив палец, вынул ассигнацию. «Нет, папа, и от вас тоже не могу принять», — ответила мать. «Ну тогда, внучек, отложи ты», — сказал, покраснев, старик и сунул деньги, пятьдесят крон, мне в руку. Это была квартирная плата за год. Поймав взгляд матери, я возвратил деньги. Старик покраснел еще гуще, с минуту молча смотрел в землю, потом разразился бранью. Но как ни странно, все его нелестные замечания относились не к поведению матери, а к тем, кто был причиной такого поведения, — к некоторым его же отпрыскам.

Уходя, дед просил передать отцу, чтобы тот оставил попытки устроиться в Пеште, а взялся бы за какое-нибудь дело дома, денег он даст взаймы, сколько нужно. «Все равно тратятся», — добавил он, намекая на своих детей и зятьев, чьи эксперименты и тщетные попытки устроиться лучше он неизменно финансировал. В то время в семье мечтали о том, чтобы завести собственную корчму, — это считалось наиболее доступной ступенькой наверх. Хозяин корчмы, пусть даже на краю деревни, слыл уже наполовину интеллигентом. Сыновья и зятья шорников, портных и прочих мастеров пусты, не найдя себе занятия дома, мечтали открыть корчму, для чего, как они полагали, нужно было лишь немного денег — и успех обеспечен: вино здесь пили охотно и мужчины, и женщины.

Отец сначала приезжал раз в месяц, а потом уже каждую субботу. Охота жить в Пеште у него постепенно пропадала. Экзамены он сдал, но намерение свое изменил. Он думал, что теперь ему будет проще найти подходящее место где-нибудь в пусте. Слова деда воодушевили его. Почему бы и ему не избрать жизнь полегче? И вот однажды в воскресенье он приехал домой с парой лошадей, купленных в Пеште, где они стоят в два раза дешевле, чем у нас, и решил их продать…

У одной при первом же торге отец сам победоносно обнаружил опухоли на ногах, а это означало, что груз тянуть она не могла, и, таким образом, у нас она пока не стоила ни гроша. Ветеринар рекомендовал побольше прогуливать ее, но только без нагрузки. Вот я и прогуливал ее.

Сначала по двору, потом по базарной площади водил я своего единственного друга под уздцы. Я сдружился с ней, прямо как с собакой. Нравилась ли самой лошади такая жизнь? Скоро она привязалась ко мне сильнее собаки; мы даже мысли друг друга угадывали.

Два-три раза прохаживались мы с ней по селу, впереди я, следом за мной — она, тянуть ее уже не требовалось. Шли мы по середине улицы, на почтительном расстоянии от людей. Удивленно повернула она назад голову, когда я однажды впервые забрался ей на спину с изгороди. Проверяла, наверное, удобно ли я уселся. Одобрительно мотнула головой и пошла. С трепетно бьющимся сердцем держался я за ее гриву. Сидел я на ней обычно до тех пор, пока не сваливался или пока мы не подходили к удобному месту для того, чтобы спешиться. В таких случаях она немедленно останавливалась. Это был не только отменный конь, но и отличный товарищ. Мне кажется, что ради меня она потянула бы и воз. Но я не выдавал ее. В молчаливом дружеском соучастии бродили мы по полям, тайно забираясь иной раз в сочные яровые посевы. И лошадь стала такой холеной, такой гладкой, что я еле держался на ней. Я привыкал к ней все больше. Когда мать узнала, что я осмеливаюсь ездить верхом, мне пришлось показать ей свое мастерство, чтобы успокоить ее; мы уже умели галопировать и даже, издав веселое ржание, перемахнули через колоду. Из-за лошади меня даже не тянуло дружить с местными ребятами, разве только с некоторыми из квартала желлеров. В школу же я ходил аккуратно и вопреки предсказаниям родственников отца, считавших, что в более строгой сельской школе я потерплю фиаско, учился отлично. Лошадь отвлекала меня и от всяких семейных событий. Весьма смутно припоминаю я, как однажды в воскресенье собрался у нас большой совет родичей, как в клубах табачного дыма зятьям и шуринам удалось наконец уговорить отца не ездить больше в Пешт, а начать какое-нибудь дело дома. Денег они ему, правда, не предлагали, хотя изъявили готовность дать поручительство на стоимость оборудования, которое он купит в кредит. Отец сначала колебался, но после одного особо убедительного аргумента, приведенного родственниками, вдруг загорелся и принял их план, развив его до мелочей. Воодушевленно и нетерпеливо возносился он мыслями к Приключению, к Свободе (чтобы потом, после нескольких неудачных попыток найти их, с таким же нетерпением, с такой же слепой страстью бежать очертя голову в пусту, и теперь уже навсегда). Механик по профессии, он накануне войны решил арендовать корчму.