Дюла Ийеш - Избранное

Была очередная смена хозяина: срок аренды истек, и графы вновь взяли управление в свои руки. Довольствие по конвенции, как это стало уже закономерным, было снова снижено по всем статьям. Кроме того, по новым условиям договора мы должны были поделиться своим жильем еще с одной семьей. Может быть, служащие конторы недостаточно ясно представляли себе ценность такого работника, как наш отец? Или им было неизвестно его происхождение? К тому же его еще и обидели. Чаша была переполнена, но для того, чтобы полилось через край, потребовался энергичный жест матери. Как-то отец пришел на обед и спокойно, даже улыбаясь, рассказал за семейным столом о большой обиде, нанесенной ему совершенно незаслуженно. Однако уже за супом лицо его запылало от нетерпения поскорее смыть с себя этот позор. Пообедав, побрившись, умывшись, он пошел и дал обидчику крепкую оплеуху. Поставил наконец точку, завершил первую большую главу в нашей жизни.

Как по удару гонга раздвигается декорация, так вдруг открылся, посветлел перед нами горизонт. Дороги, тянувшиеся на все четыре стороны света, сразу обрели для нас смысл и значение: наконец-то одной из них воспользуемся и мы! Но которой же? Отец, соблазненный свободой, пока не хотел ехать в Другую пусту. Он дал себе время сориентироваться и присмотреться к обстановке, ему хотелось немного оглядеться вокруг. Он решил поехать в Пешт, сдать там экзамены на механика по обслуживанию мельниц и дизельных двигателей и попытаться устроиться на какой-нибудь завод, то есть попробовать, что это такое — заводская жизнь. Семью он с собой, разумеется, сейчас в Пешт не возьмет, на это время мы должны будем пристроиться где-нибудь в деревне. И он сразу же начал учиться. Словно готовился в исследовательскую экспедицию в некую экзотическую страну. С гордостью, благоговейно взирали мы на него, так, наверное, смотрят волчата на волка, отправляющегося на охоту.

Родители матери хотели, чтобы мы поселились у них. Но родные отца приняли его план относительно Пешта с возмущением: сами они страшились Пешта, чувствовали к нему отвращение, он был в их глазах вертепом разврата. Если бы отец опустился до положения свинопаса, они перенесли бы это легче, чем превращение его в заводского рабочего. Они охотнее согласились бы, чтобы он поехал в Америку, которая не казалась им такой чужой и далекой, как Уйпешт. И весьма резонно: из Америки возвращение возможно, из Уйпешта — никогда. В намерении отца они почуяли предприимчивый, беспокойный дух семьи матери, который увлек и их Яноша. Вот когда начали раскрываться их объятия, сердца и даже кошельки, как будто нашу семью нужно было спасать от смертельной угрозы или от какого-то страшного колдовства. Мать остерегалась — и не без оснований — этой помощи. Семья отца, доселе таившаяся где-то в темной глубине, не выказывая к нам никакого участия, зашевелилась и, подобно гигантскому осьминогу, протянула к нам свои щупальца. И если родичи отца уже не могли сорвать его поездку в Будапешт, то они изо всех сил настаивали, чтобы мы переселились в Озору. И вот мы направились в сторону Озоры на четырех повозках, увязавших в грязи по самые оси. Но, как несколько лет назад мы с матерью, так и теперь уже всей семьей остановились на полпути. Сняли комнату у мясника в Шимонторне.

Денег, к сожалению, у нас почти не было. Те деньги, которые родители наши по увещеванию бабушки кое-как накопили в течение многих лот, отец дал взаймы одному из своих шуринов и больше их не видел. Была у нас лишь сумма, полученная при ликвидации нашего небольшого хозяйства. Но отец не хотел трогать эти деньги, предназначив их на созидание будущего, на какое-нибудь подходящее дело. Положил их в книжечку и носил с собой, чтобы они всегда были у него под рукой.

С легким сердцем покинули мы Рацэгреш. Немножко всплакнули, когда обнимались по очереди со старыми добрыми знакомыми, мы были растроганны. Однако навернувшиеся было слезы быстро испарились; выехав в поле, мы уже улыбались и готовы были запеть. С верой смотрели мы в будущее, которое чудилось нам где-то за колокольнями двух церквей Шимонторни, над сохранившейся башней древней крепости. Отец весело месил грязь, переходя от одной повозки к другой. Все время шутил. Однажды он сказал помощнику управляющего: «Если я когда-нибудь вырвусь из этой проклятой дыры, у второго же тополя забуду начисто эту пусту и даже не оглянусь». Сейчас он, видимо, вспомнил про это и старался выполнить свое обещание. Сам не оглядывался, а только все время спрашивал нас, видна ли еще пуста.