Дюла Ийеш - Избранное

Я имел возможность слушать лекции про обычаи в разных областях. О различии между областями с твердыми и мягкими почвами, что имеет и свои моральные аспекты. Там, где почва глинистая и обработка ее требует больших усилий, люди более молчаливы, мрачны, вечером только и ждут, как бы скорее добраться до постели. А где земля песчаная и мотыга входит в нее сама собой, там по вечерам спать не торопятся, там непременно гулянка и все, что с ней связано. Доводилось мне слышать ораторов, говоривших и о людях нашего Задунайского края, сохраняющих свою исконную натуру (в устах этих ораторов слово «исконный», конечно, означает: рабский, животный, противный человеческому разуму), в отличие от жителей Верхнего Затисья, где мужики хоть и не могут содержать своих жен, как положено, зато готовы полезть в драку, стоит кому из господ лишь краешком глаза нескромно взглянуть на них. И о совсем мелких обычаях. Например, в комитате Фейер девушки без стеснения при тебе раздеваются, а у нас и передник-то никак не уговоришь их снять, им они все закрывают себе лицо, такие стеснительные.

(На другой день я имел возможность убедиться в противном. Я сидел в комнате одного из помощников управляющего на диване, когда туда вошла девушка-батрачка. Она хотела отказаться носить мякину на молотьбе под тем предлогом, что у нее болят плечи. Но то было два дня назад, так что теперь ей оставалось только гадать, зачем ее вызвали. Мой приятель, исполнявший и некоторые функции здравоохранения в пусте, должен был решать и вопросы трудоспособности, а именно — кого следует направить к врачу в село. «Сними рубашку!» — сказал он ей и по какому-то делу вышел из комнаты. Девушка посмотрела в мою сторону, потом, словно вдруг что-то смекнув, покраснела, и, когда я, оторвавшись от книги, поднял глаза, она стояла передо мной совершенно голая. Я встал, положил руку на ее обнаженное плечо и, смутившись, вдруг тоже направился к выходу. Я так неуклюже потянулся к дверной ручке, что разбил нижнее стекло застекленной двери и довольно сильно порезал запястье. Девушка, увидев кровь, испуганно подскочила ко мне и чуть было не вышла за мной следом во двор прямо как была — нагишом.)

Говорили мне и об истинной или притворной страстности девушек-батрачек, иллюстрируя сказанное смачными подробностями. «Ведут они себя, братец, точно бревно» («Но сучковатое!» — хохоча, вставил другой голос), и считается величайшим срамом выдать свое участие в таких вещах. Потом — об улаживании дел, грозящих иной раз большим скандалом; но все обходится: девушку либо выдают замуж, либо пристраивают к ней какого-нибудь молодого батрака — пусть с него и требует возмещения! Слышал я и о неимоверной глупости и наивной доверчивости таких батрацких парней, которые, хоть поначалу и ерепенятся, в конце концов ведут этих невест к алтарю с высоко поднятой головой. «В этом, братец, они на удивление примитивны, ей-богу! Скажу тебе, наведывалась ко мне одна девица, месяца два по крайней мере. Пошли, разумеется, пересуды, кто-то даже видел. И вот является ко мне вдруг парень — ее, значит, парень. Шляпу снял, конечно, в трех шагах от меня, вытянулся в струнку, как положено, и бормочет: „Слышал, дескать, я, ваше благородие, то-то и то-то“. Отрицать было невозможно. Но мне все-таки стало жаль парня: зачем, думаю, огорчать беднягу, не правда ли? Да, говорю, была она у меня, но я ведь только побеседовал с ней. И представьте себе, сразу поверил и даже поблагодарил меня… Неуклюжи они и алчны, как животные, и ужасно неотесаны. В прошлый раз во время гулянки одна девица чуть не выбила парню глаз. Обоих пришлось вызвать — случилось это на гумне, куда они ушли с танцев. Мне было непонятно: если девчонка идет с парнем на гумно, зачем же тогда глаза трогать? „Он, — говорит, — хотел меня изнасиловать“, назвав это, конечно, по-своему. „Чего ты от нее добивался?“ — спрашиваю. „Да только этого самого“, — отвечает он. „А ты хоть поцеловал ее?“ Он даже удивился: „Да неужто и это нужно?“ Они и со своими женами не так, как мы. А ведь есть у них очень мудрая поговорка: „Корову да жену не проведешь, понимаешь? Каждой отдай свое“».

Вот какие вещи я слышал в те душные вечера, которые уже на утро следующего дня казались мне далекими, передо мной лишь мелькали, словно разноцветные кусочки бумаги в калейдоскопе, причудливые даже в своей пошлости картины, анекдоты без соли с внезапными взрывами жуткого хохота слушателей. «Жеребцы», напоминающие героев раннего Морица [97] Мориц, Жигмонд (1879–1942) — видный венгерский писатель, представитель критического реализма. , изощренные в забавах, подражающие вакханалиям Монмартра; лица девушек-батрачек, терявших сознание на ложе насильников; пощечины и окровавленные простыни; допросы, на одном из которых двадцать шесть парней признали своей любовницей одну батрачку; девушки, которым удалось вырваться из пусты и стать будапештскими официантками; аборты и детоубийство; смакование «правил», как вести себя с девицами (груди трогать в последнюю очередь); самоубийства среди женщин — все это читатель может домыслить, как ему подскажет его воображение, он наверняка слышит об этом не впервые.