Дюла Ийеш - Избранное

Несколько слов, однако, об овчарах. Дед уже и от стола до кровати ходит с трудом, тяжело дыша, а все еще приподнимается на стуле, когда случается затронуть эту тему, и я тоже не могу говорить о них походя. Об овчарах следовало бы написать отдельную книгу, хотя бы только из уважения к ним. Сидеть? Да овчары могли даже лежать, когда, где и как им заблагорассудится. У них был неписаный, но полный свод вольностей, которые дед и, несомненно, все его предки защищали с не меньшим рвением, чем вольные города — свои привилегии. Об ослике говорить не будем. Как-то раз дед лежал на склоне холма, где было немало винных погребов. На дороге остановилась коляска, кучер закричал с облучка: «Эй, ты! Поди сюда!» Не то что дед, даже его собака ухом не повела. Из коляски вылез господин — кучер должен был удерживать лошадей — и с трудом вскарабкался вверх по склону. «Что же вы, не слышите, что ли? — спросил он. — Мой кучер, наверное, уже с полчаса кричит, и все попусту. Я член опекунского совета в Сексарде!» — «У пустого человека и речь пустая — вот и не слышу», — изрек дед. «Где можно напоить коней?» — поперхнувшись, спросил тот. «Там-то и там-то», — ответил дед, и не подумав приветствовать проезжего, поскольку тот с ним тоже не поздоровался. Отвечал он, лежа на боку и подперев голову рукой, совсем как владетельный князь на диване. «Сразу видно — овчар!» — процедил сквозь зубы член опекунского совета.

Отару свою дед пас где хотел. К полудню подгонял ее поближе к пусте и обедал дома. После обеда перегонял овец к виноградникам Озоры, чтобы заглянуть в погребок. Но и там еще выбирал, из чьего кувшина хлебнуть, ставя себя куда выше любого земледельца. Вот каким авторитетом пользовались овчары.

Мой отец стоял на том же пьедестале, хотя от овчара сохранились у него лишь манера держаться и разговаривать да еще некоторые черты характера. На добром овечьем молоке и паприкаше из баранины, на мягкой, ласковой родной земле эти овчары вымахали ростом с мачтовые сосны. По сравнению с худосочными, сгорбленными батраками мужчины из семьи моего отца выглядели великанами в стране лилипутов.

Среди низших чинов пусты мой отец стоял не на первом месте: под его началом было всего два-три батрака, и то он не распоряжался ими, а скорее показывал им пример в работе. Но престиж небандской семьи озарял своим светом и нашу. Батраки и приказчики, когда путь их лежал мимо нашего дома, обязательно заглядывали к матери на кухню, чтобы сказать ей несколько добрых слов. Когда к нам приезжал дед, все по очереди приходили к нему — это чем-то напоминало аудиенцию при дворе монарха.

Управляющие и их помощники, если изредка и проносились в коляске среди дня по пусте, вообще жили в какой-то таинственной выси, в одном из крыльев замка, годами пустовавшего, и как только входили через калитку в сад, исчезали словно за облаками. Различия в рангах, естественно, существовали и среди них. Помощники управляющих жили немногим лучше, чем мелкие комитатские чиновники; ныне они получают по 800–1000 пенге годового оклада, полное содержание и жилье. Им приходилось годами служить помощниками, прежде чем они удостаивались места распорядителя. На таком месте довольствие уже значительно больше. Распорядители получают ежемесячно по 100–300 пенге наличными и сверх того ежегодно 12 центнеров пшеницы, 12 центнеров ячменя, имеют право держать на хозяйских кормах 3 коров и 2 телок. Им отводят 4 хольда земли и удобный дом, как правило, среди огромного сада. Свиней и птицы они могут держать сколько угодно. Надзиратели получают натурой примерно столько же, только наличными им платят меньше: ежегодно 200–300 пенге. Но какие бы различия между ними ни существовали, сколько бы они между собой ни ссорились — смертные там, внизу, этого не видели, даже самый младший из администраторов стоял недосягаемо высоко. Были среди них и добрые, понимающие люди — такие появились главным образом после того, как начали урезать и их довольствие, когда и для них закатились золотые денечки свободного приобретательства, когда им дали почувствовать, что они тоже всего лишь служащие. Но большинство их сохраняло традиционную энергичность, что и требовалось от них неизменно. Те, кого я знал в детстве, избегали соприкасаться с народом, да и не очень-то умели с ним обращаться. Не умели говорить его языком и чаще всего лишь метали громы и молнии, словно боги, и действовали через всевозможных приказчиков. Эта средняя прослойка процеживала и проводила в жизнь полученные сверху указания. Различные старосты не были господами, за редким исключением, они были хуже господ — господские холопы.