Скиталец - Кандалы

Хозяйки помещались в кухне, Солдатов в маленькой темной комнатушке, отделенной фанерной переборкой; остальные занимали большую комнату флигеля, разделенную надвое деревянной аркой. Жили в ней Вукол Буслаев, Клим Бушуев и мордвин Сашка Жигулев, которого все дружественно звали «Фитой». Он был высокий, худой, носил длинные волосы, закинутые назад. Кроме того, флегматик и математик, обладал задатками прекрасного легкого баса, которым и утешал всю компанию, аккомпанируя сам себе на гитаре, иногда с участием Вукола, свободно владевшего скрипкой. Все они были завербованы учителем пения Тарасом Калеником в его церковный хор, певший в старом соборе, куда все воспитанники института были прикомандированы для обязательного посещения всенощной по субботам и обедни по воскресеньям.

Кровать была только у Вукола, Клим и Фита спали вповалку на полу. Войлочные матрацы по утрам свертывали и убирали.

Кормили их очень неприхотливой пищей, не столько из экономических соображений, сколько по неумению готовить. От обеда оставалось кое-что на ужин, но здоровые деревенские ребята вечно чувствовали себя впроголодь. Платя по девяти рублей с человека в месяц за полный пансион, на разносолы рассчитывать не приходилось. От стипендии у каждого оставался только рубль в месяц на карманные расходы. Изредка получали из деревни родительское пособие не более трех рублей.

По инициативе Солдатова, державшего себя за старшего, три друга организовали по вечерам совместные чтения, причем всегда читал Клим, а остальные слушали. Солдатов, оставляя их за этим похвальным занятием, каждый вечер куда-то уходил, возвращаясь поздно. Книги, получаемые из городской публичной библиотеки, а часть еще откуда-то, что строго воспрещалось, приносил им Вася Солдатов. Заметно было, что в подборе книг он руководился определенной системой. Компания с жадностью поглощала книги, посвящая урокам института очень немного времени. Еще до наступления зимы они прочитали всего Виктора Гюго, начав с «Истории одного преступления». Долго читали «Историю французской революции», прочли «Один в поле не воин» Шпильгагена, «Два брата» Станюковича и «Знамение времени» Мордовцева. Прочли «Обломова» Гончарова и «Очерки бурсы» Помяловского. Тотчас же усвоили бурсацкие словечки и «загибание салазок» друг другу. Много спорили о Евгении Онегине и Печорине, Базарове, Рудине. «Сказки» Щедрина сделались их настольной книгой. Только после всего этого Васька принес им сочинения Добролюбова, а потом и Писарева, которому они подчинились вполне, увлекаемые его боевым задором.

Были вечера, когда Солдатов оставался дома, принимая участие в их литературных разговорах: становился одной ногой на стул и, опираясь рукой на спинку его, говорил:

— В настоящее время все эти Евгении Онегины, Печорины, Обломовы, Рудины и прочие лишние люди дореформенной эпохи отошли в прошлое — как отрицательные типы, как ничтожные представители вырождающейся помещичьей жизни. Ну что, например, представляет собою такая отталкивающая личность, как Печорин? Богатый, ничего не делающий барин, роскошно живущий за счет трудового народа и от скуки корчащий из себя разочарованного бездельника. Несравненно выше его новые люди, изображаемые Мордовцевым в замечательном его романе «Знамение времени».

— Печорин, конечно, отрицательный тип! — согласился Клим.

— Чужой для нас! — подтвердил Фита.

— Вам нужно прочесть не только художественную литературу, но и более серьезные книги, начиная с антропологии, «Происхождения видов» Дарвина, и главнее всего — политическую экономию! Нужно вырабатывать в себе определенное материалистическое миросозерцание.

К этому времени Васька настолько распропагандировал всю компанию и настолько был уверен в ней, что, наконец, стал приносить ей нелегальную литературу, напечатанную в подпольной типографии. Там была и подпольная газета на тонкой бумаге и революционные брошюры вроде «Хитрой механики», написанные псевдонародным языком.

Под впечатлением подпольной литературы настроение новоявленных революционеров быстро перешло в героическое, и Клим стал писать пламенно-революционные стихи. Все, не задумываясь, с радостью могли пойти на смерть, если бы это нужно было.

Правда, будучи крестьянами и чуть не с пеленок слыша кругом себя настоящий народный язык, они чувствовали поддельность языка, прозаичность стихов и общую художественную слабость безыменных произведений подпольной литературы, но великодушно извиняли все это.