Скиталец - Кандалы

Первые места за столом занимали солисты — артисты хора. Дальше следовали «туттисты», массовая хоровая сила: огромные мрачные люди, с длинными до плеч гривами, разговаривавшие тихим рокотом, напоминавшим гул пустой бочки, которую катят вниз по каменной лестнице. Из них выделялся человек с темным лицом, с длинной огненной бородой и рваными ноздрями — октавист Кузьмич, имевший мелочную лавочку и живший один в задней комнате ее. Никто не спрашивал его ни о фамилии, ни о вырванных ноздрях. От его глубокой металлической октавы морозом подирало по коже.

Легковой извозчик, тенор-солист Волков, отправляясь петь, снимал свой долгополый извозчичий армяк и являлся в хор в клетчатой пиджачной паре, щеголяя крахмальным воротничком. Худощавый, небольшого роста, но жилистый мужичонка с заскорузлыми мускулистыми руками, Волков был малограмотен, но хорошо знал ноты. Незначительное лицо его с козлиной бороденкой имело птичье выражение: невзрачный, серенький, напоминал он соловья и пел, как соловей. Люди, слышавшие Мазини, еще здравствовавшего тогда, говорили о Волкове, как о втором Мазини. Мягкий и полнозвучный, бархатного тембра голос его, совершенно свободно звучавший на самых высоких нотах, был достаточно силен, чтобы сделаться украшением оперы, но Волков не стремился туда, имея в родном городе собственный домишко на окраине, извозчичий выезд и кучу детей, да и по возрасту опоздал он делать карьеру, не говоря уже о его малограмотности. Так и застрял «второй Мазини» в провинциальном архиерейском хоре.

Кроме того, в капелле Тараса состоял еще выдающийся тенор-солист, соперничавший с Волковым, Глазунов. Теперь за поминальным столом они сидели рядом. Глазунов был кряжистый, приземистый брюнет, с корявым солдатским лицом, с коротко подстриженными черными усиками. На его голос обратили внимание только в солдатчине, когда он отбывал воинскую повинность. Там заставили его петь в полковой церкви. Отбыв службу, Глазунов заделался профессиональным церковным певцом.

Голос свой в противоположность всем берег: ничего не пил и табаку не курил. У него был сильный и обширный тенор ярко металлического тембра. Многие указывали ему путь на сцену. Тогда Глазунов решил брать уроки у единственной в городе учительницы оперного пения — той самой красивой дамы, жены адвоката Ленца, которая выступала на недавнем концерте. Когда замечательный тенор зазвучал под рояль богатой гостиной и наполнил металлом всю квартиру, певица пришла в ужас от слишком большой силы его. В полгода учительница сделала из громадного голоса, по своему вкусу, маленький, сладкий, «дамский» тенорок, над которым хохотал весь хор Тараса:

— Ай да оперный тенор!

— Вот так выучился!

— А ну, хвати, хвати! Прежде пел белугой, а теперь — снетком!

Певец плюнул на такое ученье и запел прежним могучим голосом. Мысль об опере, однакож, не давала ему покоя. Наконец, почти сорока лет, отправился Глазунов в Москву к директору консерватории, который, послушав его голос и узнав, что певцу тридцать восемь лет, сказал:

— У вас исключительный материал, вы могли быть всемирно знаменитым певцом, но учиться в сорок лет — поздно.

Вернулся Глазунов в архиерейский хор — навсегда.

В хоре было несколько солистов, второстепенных сравнительно с этими. Остальные певцы — «туттисты» — Тарасова хора представляли необыкновенно пеструю группу людей различного вида — от хорошо одетых до оборванных: солидный бухгалтер банка, акцизный чиновник, телеграфист, совмещавшие службу с пением. Рядом с ними — длинноволосые люди, похожие на писцов или недоучившихся семинаристов. Был и босяк, оборванный и совершенно спившийся «хранитель нот», бывший знаменитый церковный солист, получавший когда-то сторублевый оклад за свой восхитительный тенор, звучавший, как серебряный колокольчик и пропитый очень быстро. В свое время учился в духовной семинарии. На вопросы, почему он так опустился, всегда отвечал: «Избаловался!»

Таков был управляемый Тарасом Калеником архиерейский хор, в среде которого очутился Вукол Буслаев — двадцатилетний юноша. Пестрая среда, темная, в достаточной степени бескультурная и простодушно-грубая, в большинстве весьма склонная к жадной выпивке, люди эти — «кто с бору, кто с сосенки», — которых объединяло только пение, все казались Вуколу по-своему талантливыми и, быть может, представляли образцовый сколок с волжской народной толпы, поющей где бы она ни собралась. В сущности это был народный хор.