Жюльен Грин - Полночь

Оказавшись на улице, Элизабет на бегу вдела руки в рукава пальто. Со свойственной ее возрасту быстротой и ловкостью она обгоняла прохожих, соскакивая с тротуара на мостовую и минуя удивлявшихся ей почтенных дам и выведенных на прогулку озорных школьников. Когда добежала до конца улицы, колотье в боку заставило ее остановиться в портике какого-то дома и перевести дух. Через несколько секунд колокольчик смолк, и девушка с тревогой подумала, не потеряла ли она след точильщика. «Это было бы нелепо», — подумала она. И снова бросилась бежать, хоть в боку по-прежнему кололо.

И вот она оказалась под аркой небольшой площади, окруженной домами из розового кирпича, которые сохраняли достойный вид, несмотря на безобразившие их афиши и оставшиеся от утреннего базара груды мусора перед ними. По площади деловито сновали рабочие в блузах, грузившие на телеги железные опоры или вываливавшие мусор в водосточную канаву. Элизабет увидела подметальщика, и ей захотелось спросить у него, не видел ли он того, кого она искала, но этот крупный мужчина в деревянных башмаках, с красными ручищами и галльскими усами внушал ей страх; она все же прошла за ним несколько шагов, пока он взмахом метлы не запачкал ей туфли. Наконец она решила обратиться с тем же вопросом к проходившей даме, однако диковатый вид Элизабет, державшей в руке ножницы, произвел на незнакомку неблагоприятное впечатление, она смерила девушку взглядом и ничего не сказала.

Минут пять было потеряно. Но Элизабет не отчаялась и, увидев идущего навстречу мужчину добродушного вида, сунула ножницы в карман, состроила любезную мину и вежливо спросила, не видел ли он точильщика. «Точильщика? — переспросил он. — Молодого и пригожего точильщика? Нет, куколка!» И подмигнул из-под очков. От злости Элизабет топнула ногой. «Ах, точильщик, — сказала тогда рыжая толстушка в белом фартуке, — так он пошел налево». И рукой показала, куда именно.

И Элизабет пошла по узкой и длинной улице, пустынной в этот час; по обе стороны тянулись темные лавки, в глубине которых кое-где уже горели лампы, так как небо потемнело, словно перед бурей. По мере того как городской шум затихал за спиной, Элизабет все больше беспокоилась, то и дело говорила себе, что бесполезно упорствовать в своем намерении, но какая-то непреодолимая сила все же толкала ее вперед. Она редко отваживалась заглядывать в эту часть города; даже среди бела дня казалось, будто в этих домах гнездятся болезни и преступления, из года в год городские власти ставили вопрос, не лучше ли снести весь этот квартал, однако по тем или иным причинам приходили к выводу, что момент неподходящий.

Когда Элизабет стала слышать только шум собственных шагов, она остановилась. Перед ней была огромная балка, упертая комлем посреди мостовой и подпиравшая фасад дома, который почернел от дождей и двухвековой пыли. Маленькая темно-коричневая дверь хлопала на сквозняке и позволяла видеть пустой двор там, где кончался дышавший на ладан коридор. С замиранием сердца девушка сделала еще несколько шагов и рискнула заглянуть в скобяную лавку; в полутьме виднелась черная груда старых кастрюль, среди них тут и там поблескивал светлый металл, а рядом валялся на полу вырванный из журнала лист, красным пятном трепетавший от северного ветра, который поддувал из-под двери.

По другую сторону от балки лавка была попросторней, и там горела лампа с наполовину прикрученным фитилем. В этой лавке вроде бы торговали всем на свете, потому что с потолка свисали метлы, а на длинном темном прилавке коробки с галантерейными товарами соседствовали с кондитерскими изделиями, в углах было совсем темно, свет лампы дрожал, так что казалось, будто за ящиками с овощами кто-то шевелится, хотя там, конечно, никого не было.

Элизабет подумала, не зайти ли в лавку и спросить про точильщика, и уже взялась было за ручку двери, но в последний момент передумала. Неизвестно почему это заведение показалось ей ужасным; напрасно говорила она себе, что это самая обыкновенная бакалейная лавка, ее не оставляло впечатление, будто на длинном прилавке, окрашенном, точно гроб, в черный цвет, можно раскладывать не только свечи и сахар, но и куски человеческого мяса. И тут же Элизабет почувствовала, что ее со всех сторон окружает страх. Из осторожности она даже сняла шапочку из меха выдры, чтобы ею не соблазнился какой-нибудь вор, и обрадовалась, что на улице, кроме нее, никого нет. Потом спросила себя, а чего ей бояться, если она пойдет своей дорогой, но все же не могла отделаться от навязчивой мысли, хотя и не вполне определенной, о том, что где-то совсем близко ее подстерегает какая-то опасность.