Уильям Фолкнер - Избранное

— Да, пожалуйста, — отвечала Нарцисса.

Мисс Дженни выпрямилась и вдруг неподвижно застыла.

— Нет, вы только взгляните! Вот как они страдают на войне, бедняжки, — сказала она, указывая ножницами на раму, по которой вился душистый горошек. За ней сосредоточенно маршировал одетый в военную форму Айсом с мотыгой на правом плече и с выражением самозабвенного восторга на физиономии. Поворачивая «кру-гом», он напевал что-то в такт своему шагу.

— Айсом! — окликнула его мисс Дженни.

Айсом остановился как вкопанный, все еще держа мотыгу «на плечо».

— Слушаю, мэм, — кротко произнес он.

Мисс Дженни не сводила с него глаз, и под ее взглядом от военной выправки Айсома осталась одна только оболочка — опустив мотыгу, он каким-то неуловимым движением мгновенно стер ее с себя.

— Положи мотыгу и подай сюда вон ту корзинку. Первый раз в жизни ты по своей доброй воле взял в руки садовый инструмент. Хотела бы я знать, какая форма заставит тебя копать землю — я бы тебе ее непременно купила.

— Так точно, мэм.

— Если тебе хочется играть в солдатики, отправляйся вместе с Баярдом куда-нибудь подальше и играйте там на здоровье. Я могу выращивать цветы без помощи армии, — добавила она и обернулась к гостье, держа в руках букет дельфиниума. — Над чем вы смеетесь?

— У вас обоих такой забавный вид, — отвечала девушка. — Вы гораздо больше похожи на солдата, чем бедняга Айсом, хотя он и в форме. Простите, что я смеюсь, — добавила она, кончиками пальцев касаясь век.

Мисс Дженни сердито фыркнула, положила в корзинку дельфиниум и, направившись к душистому горошку, принялась яростно щелкать ножницами. Гостья шла следом, а за ними с корзинкой в руке плелся Айсом. Покончив с горошком, мисс Дженни повернула обратно, сопровождаемая своею свитой; временами она замедляла шаг, чтобы срезать розу, и наконец остановилась возле клумбы, где тянулись вверх перевернутые яркие колокольчики тюльпанов. На этот раз им с Айсомом повезло — различные краски образовали на клумбе симметричный пестрый узор.

— Осенью, когда мы их выкапывали, я клала Айсому в правую руку луковицу красного тюльпана, а в левую — желтого, — пояснила она гостье. — Потом я говорила: «А ну-ка, Айсом, подай сюда красную». Он всякий раз протягивал мне левую руку, а если я смотрела на него подольше, то и обе сразу. «Ведь я же тебе велела держать красную луковицу в правой руке», — говорила я ему. «Да, мэм, вот она», — и он снова протягивал мне левую руку. «Но это же не правая, дурень ты этакий!» — «А вы мне раньше сказали, что она правая», — отвечал он. Верно, черномазый?

Мисс Дженни поглядела на Айсома, который, невозмутимо ухмыляясь, словно желая ее задобрить, все тем же неуловимым движением еще раз стер с себя военную выправку.

— Да, мэм, совершенно верно.

— То-то, — предостерегающе заметила мисс Дженни. — Ну посудите сами, можно с таким остолопом развести приличный цветник? Каждую весну я с ужасом жду, что на клумбе с гиацинтами вдруг ни с того ни с сего появится кукуруза или горох. — Она еще раз окинула взглядом тюльпаны, мысленно оценивая соотношение тонов.

— Нет, тюльпанов вам не надо, — решительно заявила она и пошла дальше.

— Не надо, мисс Дженни, — серьезно согласилась гостья.

У калитки мисс Дженни остановилась и взяла у Айсома корзину.

— Ступай домой и сними с себя все это барахло, слышишь?

— Да, мэм.

— Через несколько минут я посмотрю в окно. К этому времени ты должен быть в саду с мотыгой, — добавила она. — Держи ее обеими руками и старайся, чтоб она у тебя двигалась. Понял?

— Да, мэм.

— А Кэспи передай, чтобы он завтра с утра принялся за работу. Черномазые, которые тут кормятся, должны хоть иногда немножко поработать.

Но Айсом уже исчез, и обе женщины пошли дальше и поднялись на веранду. Войдя в холл, мисс Дженни доверительно заметила:

— Звучит так, словно он и вправду все это будет делать. А ведь он не хуже меня знает, что после этих слов я просто не посмею выглянуть в окно. Проходите, — добавила она, открывая дверь в гостиную.

Теперь эту комнату открывали только от случая к случаю, между тем как при жизни Джона Сарториса ею пользовались постоянно. Он регулярно давал званые обеды, а то и балы, и тогда распахивались створчатые двери, соединявшие гостиную со столовой, на лестницу выходили три негра со струнными инструментами, зажигались все свечи, и среди этого богатства ароматов, музыки и красок сновал веселый и задорный хозяин. И здесь же, в этой комнате, в мягких отблесках своего щедрого очага, облаченный в серый полковой мундир, пролежал он последнюю ночь, созерцая собственный апофеоз, завершивший великолепный, хотя и не всегда безупречно яркий карнавал его жизни.