Александр Хьелланн - Фортуна

Абрахам засмеялся.

— Но твои народные массы — они-то чему научаются?

— Во-первых, они не читают газет и журналов правящих классов, не читают статей, в которых весь мир изображен поставленным вверх ногами. Что бы они там нашли? Мертвые мысли, приправленные ругательствами, умолчание о подлинном облике эпохи, ежедневные упоминания древних истин — что в Америке живут жулики, в Париже — коммунисты! Ничего этого они не читают.

— Это еще не так много, — возразил Абрахам.

— О! Ты не знаешь! Это уже кое-что значит! Но они читают то, о чем почти никто из нас и понятия не имеет: они читают и перечитывают тысячи писем, которые из года в год поступают к нам от норвежцев в Америке, и представь себе, что это дает более четкое представление о жизни, чем газеты и книги. Потому что таким образом народ впервые узнает о себе подобных, о своих интересах и чаяньях, а это ведь, в сущности, единственное, что нужно знать человеку. И подумай только: в этих письмах заключается критика всего нашего бытия, всего нашего общества, сверху донизу, исходящая от таких же простых людей, как они, — простая, общедоступная критика с ясными суждениями, сравнениями, замечаниями, понятными каждому…

Абрахам предоставлял Крусе увлекаться собственным красноречием и лишь изредка отвечал два-три слова. Крусе вообще любил поговорить, особенно когда бывал в ударе, и многое из того, что он говорил, нравилось Абрахаму.

Но полностью согласиться с его взглядами Абрахам не мог. Ему всегда казался ненадежным этот маленький радикальный адвокат, которого еще со школьных лет он привык считать личностью полуопасной, полупрезираемой.

Прощаясь перед домом Стеффенсена, они договорились встретиться на рабочем собрании на фабрике, где за последнее время Абрахам стал пользоваться большим доверием.

Крусе пошел один, продолжая говорить сам с собою.

Абрахам вошел в маленькую комнату, где Грета сидела на обычном месте, за работой.

— Как ты бледна, Грета! Тебе не лучше?

— Да, спасибо, много лучше. Твое лекарство не очень-то вкусное, но, мне кажется, оно подкрепляет меня.

— Оно горькое, правда?

— О, это не так уж плохо! Иди сюда, садись!

— Нет, Грета, я чувствую, что тебе еще плохо.

— Ну, довольно об этом!

— О, я только хотел…

— Чего же ты хотел?

— О, если бы я рассказал тебе все, чего я хотел бы, Грета, говорить пришлось бы очень долго!

— Ну, расскажи все-таки! Хотя это будет и долго!

— Прежде всего я хотел бы иметь такую же верную и точную руку, какую в лучшее время своей практики имел мой отец; потом я хотел бы иметь волю и смелость: прежде всего смелость!

— А зачем?

— Этого я не могу рассказать…

— Но это же просто смешно! Никогда не слыхала более глупого желания! Ну, дальше! Еще какое-нибудь глупое желание? Ну, пожалуйста!

— Я хотел бы быть на пароходе…

— Один или с кем-нибудь?

— О нет! С очень многими: во-первых, со всеми рабочими нашей фабрики…

— А еще?

— Ну, потом, я хотел бы, чтобы со мной была ты…

— А кто еще?

— Твой отец…

— А кто еще?

— Мой отец…

— А кто еще?

— А тебе хотелось бы, чтобы был кто-нибудь еще, Грета?

— А тебе хотелось бы, чтобы был кто-нибудь еще, Абрахам?

— Не знаю…

— Ну вот, теперь ты говоришь неправду…

— Ну… мне хотелось бы, чтобы был еще один…

— Только один?

— Только один.

— Совсем, совсем малюсенький?

— Конечно, и тогда бы мы…

— А больше тебе никто не нужен?

— Нет, дорогая! Нам было бы так хорошо на таком огромном корабле! И мы отправились бы далеко-далеко!

— И особенно хорошо стало бы, если бы все утонули, за исключением нас двоих, или, вернее, нас троих? Правда, Абрахам?

— Ну, если ты знаешь лучше, чем я, так пусть будет так, как ты хочешь.

Так они болтали, когда вдруг раздался странный шум: это возвращался домой Стеффенсен. Дверь распахнулась настежь, и появился сперва сверток запачканного маслом холщового платья, затем ящик с инструментами и, наконец, сам Стеффенсен, красный до корней волос. Он засунул руки в карманы и, ни на кого не глядя, прошел мимо. Он был молчалив, как пушка, которая готова выстрелить.

Грета отложила работу и нашарила руку Абрахама.

— Отец, ты получил расчет?!

— Да! — прогремел первый выстрел. — Я получил расчет. Со мной обошлись совершенно бесцеремонно. Я, Стефан Стеффенсен, специально выписанный из Кристиании для монтажа их машин, в которых никто из них не разбирался, — я просто выброшен на улицу! Конечно, это в порядке вещей. Я ведь знаю участь простых рабочих и натуру кровопийц: лучшего и ожидать было нечего, Но одно меня проняло до самого сердца: знаешь ли ты, почему я получил расчет, Грета?