Александр Хьелланн - Фортуна

Поэтому он, наконец, сказал спокойным, доброжелательным тоном:

— Я уступлю вам эти пять акций по тысяче пятьдесят крон за каждую; это получится по пять процентов выше номинала.

— А разве они стоят не выше?

Профессор мгновенно почувствовал, что сделал глупость: он мог запросить гораздо больше. Но все же он ответил:

— Я полагаю, что если выбросить акции «Фортуны» на биржу, то они стояли бы выше, но…

— Спасибо! Я понимаю! Это очень любезно с вашей стороны! — лицо Мортена Крусе почти расплылось в улыбке, когда он полез в карман и вытащил оттуда бумажник.

— Вот это мне нравится! — воскликнул профессор. — За наличный расчет!

И пока он с размеренной медлительностью ставил на каждой акции свою подпись, Мортен, столь же медленно, отсчитал пять тысяч крон крупными купюрами, а наценку — более мелкими. Всего пять тысяч двести пятьдесят крон.

Профессору показалось, что в бумажнике осталась еще некоторая сумма, и, положив деньги под пресс, он развернул одну из акций и сказал:

— Вы вложили часть состояния своей супруги в магазин вашего отца?

— О нет! Отец говорит, что оно слишком велико для этого.

— Могу себе представить! — засмеялся профессор. — У Йоргена Крусе достаточно денег!

— Вы так думаете?

— Конечно! Ваш отец очень богат; но он мог бы удвоить свой капитал…

— Каким это образом?

— Ну, например, вложить деньги в новое предприятие, вместе с умными и толковыми людьми, которые уж несомненно сумеют удвоить годовой доход…

— Вы верите, что такие предприятия существуют, господин профессор?

Мортен обменялся с профессором еще несколькими незначительными фразами, встал, одернул сюртук и стал прощаться.

В тот момент, когда он открыл маленькую дверь, ведущую на винтовую лестницу, наверху раздался резкий, пронзительный крик, потрясший весь дом.

Оба вздрогнули и смущенно переглянулись: им стало неловко при мысли, что разговор, начавшийся в таком набожном тоне, закончился беседой о деньгах и процентах. Особенно пастору было не по себе: он стал что-то лепетать, не зная, как выпутаться из неловкого положения.

Но профессор, как старший и более опытный в жизненных делах человек, сказал значительным тоном:

«Поскольку никто не пришел сверху, будем надеяться, что все идет хорошо. Нам остается только надеяться…»

— Именно так! Именно так! Нужно надеяться и молиться! — произнес пастор и протянул руку; они поглядели при этом друг другу в глаза, и каждый с удовлетворением понял, что прощает своему собеседнику маленькую человеческую слабость.

Как только Крусе ушел, профессор положил пять тысяч крон в большой конверт, запечатал сургучом и своей личной печатью и нажал кнопку звонка:

— Маркуссен! Отдайте курьеру Кристенсена этот конверт!

Затем он взял двести пятьдесят крон, пересчитал их и торжественно положил в свое портмоне. Он улыбался. Да. Он улыбался при мысли об этом осторожном Кристенсене, продавшем свои акции. Вот он, Левдал, за какие-нибудь полчаса заработал двести пятьдесят крон на этих же самых бумагах!

О да! Карстен Левдал сможет потягаться с ними всеми, стоит ему только захотеть!

Спокойно и самодовольно он оглядел свою комнату, начиная с выходивших в сад окон, по которым сбегали струйки дождя, и кончая статуэткой богини счастья, которая с улыбкой, словно чуть-чуть колеблясь, протягивала ему венок.

В тот же момент он услышал торопливые, тревожные шаги на винтовой лестнице. Он поднялся, взволнованный и напряженный. Абрахам вбежал в комнату, бледный от сильного волнения; слезы катились по его щекам, но он не замечал их; он бросился в объятия отца.

— Сын! Папа, все благополучно! Прекрасный, здоровый сын!

— Это счастье, мальчик мой, счастье для всех нас! Слава богу!

Весна была ранняя, но затяжная; по утрам, когда Абрахам шел на фабрику, бывало еще довольно холодно, но воздух был свежий и легкий.

Время для Абрахама было исключительно счастливое. Пока Клара была больна, — а это продолжалось довольно долго, — он жил в своем кабинете, где стояли все книги отца, обедал внизу у профессора или где попало и чувствовал себя по-юношески свободным, что доставляло ему огромное удовольствие.

Жену он видел редко: Клара даже и не просила его заходить. Она сильно переменилась: стала задумчива и целыми часами лежала тихо и неподвижно.

Она перенесла ужасные страдания. Ее хрупкое тонкое тело было так истерзано, что, казалось, она никогда уже не оправится.