― Слушайте! Слушайте все, кого это касается!
Тут гайдук делал паузу и, будто загрустивший гусь, склонив набок похожую на редьку голову, ловко дотягивался губами до горлышка плоской баклаги, спрятанной у него за пазухой. Сделав добрый глоток, Пинте громоподобно дочитывал главную часть своего объявления:
― Особы, желающие стать женами турецкого султана, должны явиться для регистрации к господину бургомистру. Последний срок ― воскресенье.
Вот уж было в городе разговоров да смешков по поводу столь необычного объявления!
― С ума спятил бургомистр, что ли?
― Дитя малое! ― возмущались многие.
Те же, кто знал, какую цель преследуют все эти меры, с, сомнением качали головами:
― Не выйдет у Лештяка ничего!
Зато сторонники молодого бургомистра дивились и радовались: все же большое это дело, если турецкий император намерен взять в жены их землячку! Видно, отличный вкус у султана. (Пусть теперь Надькёрёш лопнет от зависти.)
Девицы же, и надеявшиеся еще раз выйти замуж вдовушки возмущались, обсуждая неслыханное доселе предложение. Целых пять дней точили озорницы лясы на эту тему: у колодцев, у льномялок и повсюду, где им только случалось сойтись по двое, по трое.
А замысел бургомистра понемногу, словно улитка, высовывал рога. Прошел слух, что Магомет IV в скором времени приедет в Буду и что это ему готовят в подарок сотню волов, пятьдесят лошадей, золотой кнут, золотой топорик и четырех самых красивых женщин, которых господа сенаторы отберут для гарема из числа кечкеметянок, добровольно изъявивших желание стать женами султана.
― Только четырех?! ― озорно захохотала красавица Инокаи, готовившая варенья на зиму. ― О, бедный турецкий император!
― А знаешь ли ты, сестрица Воришка, ― решил просветить ее Мате Тоот, ― что у него и без наших четырех уже триста шестьдесят шесть жен есть?
― Вот дел-то у него по утрам, ― заметила белобрысая и чуточку глуповатая Уги. ― Каждую ведь отколотить надо.
― Дура ты, сестрица! Не бьет он своих жен, как, например, тебя твой муженек. Он их, вероятно, и в глаза-то не видит. А триста шестьдесят шесть их для того, чтобы на каждый день новая была! ― И почтенный Тоот озорно прищелкнул языком.
Кати Агоштон со свойственной ей сметливостью тотчас же выявила самую несчастливую из многочисленных султанских супруг.
― Что же тогда достается в невисокосный год той бедняжке, у которой черед на двадцать девятое февраля падает?
На такой вопрос даже Мате Тоот не смог дать ответа. Он, правда, пробормотал что-то насчет того, что у турок свой календарь, но это уже не могло остановить всеобщего (до слез) сострадания к трехсот шестьдесят шестой султанше. О, бедное, несчастное создание!
Затем разговор перешел на тему, у кого из кечкеметянок хватит бесстыдства согласиться. Хотя, впрочем, не плохо было бы узнать, какие четыре розочки ― самые красивые в кечкеметском цветнике. Кого, интересно, выберут сенаторы?!
Не одно тщеславное сердечко втайне щекотала заманчивая думка. Но стыдливость останавливала их тут же: «Тш-ш!»
И Лештяк остался с носом: ни одна рыбка не клюнула на его удочку. Правда, однажды заявилась к нему вдовушка Фабиан ― брови подведены, юбка накрахмалена.
― Угадайте, господин бургомистр, зачем я пришла? ― шутовски подмигнув, спросила она.
― Наверное, налог принесли?
― Ах, что вы! ― кокетливо отмахнулась кружевным платочком посетительница.
― Или с жалобой на кого-нибудь?
― Нет!
― Может быть, снова деньги собираете для выкупа попов? ― ехидно продолжал Лештяк.
Тут вдовушка печально поникла головой и едва слышно простонала:
― Коли вы не угадали, то и мне незачем говорить!
И в голосе ее звучало такое горькое отчаянье, такая за сердце берущая печаль!
― Как? Неужели вы собираетесь предложить себя…
― Ведь вдова я, ― стыдливо пояснила гостья.
― Что ж, довод весьма веский. Гм!
― Ради города нашего жертвую собой, ― добавила Фабиан, покраснев до корней волос.
― Да, но что скажут на это отец Бруно и патер Литкеи? ― полусердито, полувежливо проворчал бургомистр. ― Ведь они вас почти что в святой чин возвели.
― Отслужат молебен за мою душу. Душа-то моя по-прежнему будет принадлежать христианской церкви. А тело свое я на алтарь моего родного города приношу.
― Отлично. Я запишу вас.
Приходили еще несколько пугал огородных: Панна Надь с Цегледской улицы, вдова Кеменеш, Мария Бан. Нескольких из них бургомистр попросту выгнал из своего кабинета.
Читать дальше