Кен Фоллетт - Столпы Земли

Он был высок, сухощав и очень симпатичен; его высокий лоб, ясные глаза, чистая кожа и темная шапка волос притягивали к себе. Томас был лет на десять моложе Филипа. Несмотря на все несчастья, свалившиеся на его голову, виду него был живой и бодрый. Приор сразу отметил, что архиепископ был очень привлекательным мужчиной; может быть, этим и объяснялся его стремительный взлет.

Филип преклонил колено и поцеловал ему руку.

– Очень рад познакомиться с тобой! – сказал Томас. – Я всегда хотел побывать в Кингсбридже, столько слышал о твоем монастыре и о замечательном новом соборе.

Филип был очарован и польщен.

– Я приехал повидаться с тобой, – сказал он, – потому что король поставил под смертельную угрозу все, чего мы достигли за многие годы.

– С нетерпением жду твоего рассказа. Пройдем в мои покои. – Томас повернулся и вышел.

Филип последовал за ним, довольный и вместе с тем охваченный тревогой и волнением.

Архиепископ пропустил его вперед и ввел в небольшую комнату. Здесь стояла дорогая деревянная кровать, обтянутая кожей, покрытая тонкими льняными простынями и вышитым стеганым одеялом; однако в углу Филип заметил свернутый тонкий тюфяк, и на память сразу пришли рассказы о том, что Томас никогда не пользовался роскошной мебелью, которой обставляли его покои гостеприимные хозяева. Вспомнив свою удобную кровать в Кингсбридже, Филип почувствовал угрызения совести оттого, что он, приор, нежился в мягкой постели, тогда как примас англиканской Церкви спал на полу.

– К слову сказать, – обратился к нему Томас, – что ты думаешь о соборе в Сенсе?

– Потрясающее зрелище, – ответил Филип. – А кто мастер-строитель?

– Уильям из Сенса. Надеюсь, мне когда-нибудь удастся заманить его в Кентербери. А теперь расскажи мне, что происходит в Кингсбридже.

Филип поведал ему о епископе Уолеране и архидиаконе Питере. Томас проявил большой интерес к рассказу приора, несколько раз прерывал его вопросами. Кроме внешней привлекательности, у него был явно острый ум. И то и другое было необходимо ему, чтобы подняться на ту высоту, с которой он мог противостоять воле одного из самых могущественных королей в истории Англии. Ходили слухи, что под платьем архиепископа Томас носил власяницу, а под ней, напомнил себе Филип, скрывалась железная воля.

Когда он закончил говорить, Томас выглядел суровым и озабоченным.

– Этого никак нельзя допустить, – сказал он.

– Согласен, – ответил Филип. Решительный тон архиепископа вселял надежду. – В силах ли ты помешать им?

– Только при условии, что я вернусь в Кентербери.

Филип ждал несколько другого ответа.

– А ты мог бы прямо сейчас обратиться к Папе?

– Да. Я сегодня же сделаю это. И обещаю тебе, Папа не признает Питера епископом Кингсбриджа. Но мы не в силах изгнать его из епископского дворца. Как не можем назначить на это место другого человека.

Филип был поражен сквозившей в словах Томаса обреченностью. Всю дорогу сюда он лелеял надежду, что архиепископ сможет сделать то, чего не удалось добиться ему, Филипу, и найдет способ сорвать замыслы Уолерана. Но и такой блестящий ум, как у Томаса, оказался бессилен. Все, что он смог предложить, – надеяться на его возвращение к власти в Кентербери. Тогда, конечно, у него появятся силы и влияние, чтобы отменять назначения епископов.

– А есть она, эта надежда на твое скорое возвращение? – удрученно спросил Филип.

– Если верить, надежда всегда остается, – ответил Томас. – Папа составил мирный договор и хочет, чтобы мы с Генрихом приняли его. Условия его меня устраивают: я получаю то, за что боролся. Генрих говорит, что и он не возражает против этих условий. Я выдвинул требование, чтобы он продемонстрировал свои искренние намерения мирным поцелуем. Король отказывается. – Пока он говорил, голос его все время менялся. Вначале спокойный, он стал требовательным и грозным. Выражение оживления исчезло с лица: теперь он был, скорее, похож на приора, дающего клятву самоотречения на виду у безразличной к его словам паствы. Филип видел в его глазах упорство и чувство собственного достоинства, которые поддерживали в нем силы к борьбе все эти годы. – Отказ Генриха от мирного поцелуя означает только одно: он хочет заманить меня в Англию, а потом отречься от условий договора.

Филип кивнул. Мирный поцелуй был частью ритуала мессы, символом доверия, и ни одно соглашение – от брачного договора до перемирия во время войны – не заключалось без него.