Кен Фоллетт - Столпы Земли

Элизабет волновалась не меньше его. Ей очень хотелось понравиться. Она с восторгом рассказывала о своем доме и семье, о своих лошадях и собаках, родственниках и друзьях. Уильям молча разглядывал ее, пытался представить, как она будет выглядеть голой.

Епископ Уолеран обвенчал их в часовне Ерлскастла, а потом был шумный свадебный пир на весь день. По традиции следовало пригласить всех влиятельных людей в округе, и, если бы Уильям не выставил богатых угощении, он бы много потерял в глазах местной знати. К ужину зажарили целиком трех бычков, дюжину барашков и поросят, гости выпили весь запас пива, сидра и вина. Мать Уильяма руководила празднеством, и выражение триумфа и ликования не покидало ее обезображенного лица. Епископ Уолеран нашел это народное гулянье отвратительным и ушел в тот момент, когда дядя невесты начал рассказывать анекдоты про новобрачных.

Жених и невеста с наступлением темноты отправились в свою опочивальню, оставив гостей веселиться. Уильям немало побывал на свадьбах и знал, какие шуточки часто выкидывают молодые гости, поэтому он выставил за дверью Уолтера, заперев ее и приказав своему слуге охранять вход в комнату.

Элизабет сняла платье и туфли и осталась в одной льняной рубашке.

– Я не знаю, что делать дальше, – бесхитростно сказала она. – Тебе придется научить меня.

Уильям все представлял себе немного по-другому. Он подошел к девушке. Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее нежные губы. Странно, но поцелуй не пробудил в нем никаких чувств.

– Сними рубашку и ложись на кровать, – сказал он.

Элизабет стянула через голову нижнюю сорочку. Она оказалась довольно пухлой, на больших грудях едва различались крохотные вдавленные соски. Между ног пробивался треугольником светлый пушок волос. Послушно подойдя к кровати, она улеглась на нее.

Уильям скинул башмаки, сел подле нее на кровати и сжал ее груди. Кожа была по-детски нежной. Эта хорошенькая, милая, улыбающаяся девочка не имела ничего общего с образом той женщины, которую рисовал в своем воображении Уильям, женщины, сгорающей от страсти, издающей блаженные стоны, извивающейся под ним в поту; и он почувствовал себя обманутым.

Уильям просунул руку ей между бедер, и она сразу же раздвинула ноги. Он пальцем проник в нее, заставив издать тяжелый вздох, словно от боли, но она тут же сказала:

– Все хорошо. Мне не больно.

Ему показалось, что он делает что-то не то. В мыслях рождалась совсем другая сцена, где оба они лежали рядом, разговаривая и лаская, постепенно узнавая друг друга. Но желание все-таки пробудилось в нем, когда она вздохнула от боли; он отбросил все сомнения и задвигал пальцем еще сильнее, грубее, не сводя взгляда с ее лица, пока она мужественно терпела эту пытку.

Уильям взобрался на кровать и опустился у нее между ног. Полного возбуждения все никак не наступало. Он начал тереть свой член, но у него ничего не получалось. И все из-за ее проклятой улыбки, подумалось ему. Он просунул в нее уже два пальца, и она вскрикнула от боли. Так-то оно лучше, сказал он себе; но эта глупая сучка опять улыбалась. Уильям понял, что надо во что бы то ни стало убрать эту дурацкую улыбку с ее лица. И он изо всех сил ударил ее. Она издала крик, и на губе выступила кровь. Так, еще разок – и он снова хлестнул ее по липу.

Элизабет заплакала.

После этого Уильям свое получил.

В следующее воскресенье была Троица. В церкви уже толпились прихожане. Службу должен был вести епископ Уолеран. Народу набралось больше, чем обычно: всем хотелось увидеть новые поперечные нефы, которые только-только закончили. По городу уже ходили слухи об их великолепии. Уильям собирался показать всем свою жену. С тех пор как построили городскую стену, он в городе не появлялся, но Филип не мог запретить ему прийти в церковь.

За два дня до Троицы умерла мать Уильяма.

Ей было под шестьдесят, но смерть ее стала неожиданной для всех. В пятницу за обедом она почувствовала себя плохо, ей было тяжело дышать, и она рано легла в постель. Незадолго до рассвета горничная разбудила Уильяма и сказала, что у его матери сильное недомогание. Он вскочил и, спотыкаясь и потирая глаза, пошел к ней в комнату. Мать жадно глотала воздух, не в силах говорить, и в глазах ее застыл ужас.

Уильям перепугался до смерти, увидев страшную агонию. А она неотрывно смотрела на него, словно ждала от него какой-то помощи. Но он был так напуган, что уже было повернулся уйти из комнаты; однако, увидев в дверях горничную, устыдился своего страха. Он заставил себя еще раз взглянуть на мать. Ее лицо постоянно меняло свое выражение в мерцающем свете свечи; дыхание, прерывистое и хриплое, становилось все громче, пока наконец не превратилось в сплошной шум, от которого раскалывалась голова. Она вполне могла разбудить весь замок своим хрипом. Уильям закрыл уши руками, лишь бы ничего не слышать, но это не спасало. Ему показалось, что она кричит на него, как не раз бывало в детстве, осыпает его грубой бранью и лицо ее все перекошено от злобы, рот широко раскрыт, волосы растрепаны. Он все больше убеждался, что мать что-то требует от него, и чувствовал, как становится вновь ребенком, пока дикий страх, казалось, позабытый со времен детства, не охватил его, страх того, что единственный человек, которого он любил в этом мире, был беснующимся чудовищем. Так оно было всегда: она звала его или прогоняла, приказывала ему сесть на пони или слезть с него, а он нехотя подчинялся, и тогда она начинала кричать и браниться, а он, перепуганный, не понимал, чего же от него хотят; и наступала истерика: она вопила громче и громче, и он уже ничего не видел, не слышал и в ужасе не мог вымолвить ни слова.