Маргита Фигули - Вавилон

Обезображенное яростью лицо Валтасара заставило Дарию отступить на шаг.

— Трепещи же! Трепещи царя Вавилона, ибо безграничен его гнев и мощь его неодолима. Суд над тобою я отложу, сейчас мой ум не в силах измыслить пытку, какой я хотел бы тебя подвергнуть, самую страшную, какую способен выдумать человек.

Он надсадно дышал и в ярости раскачивался из стороны в сторону, всем своим обликом и поведением напоминая бешеный поток, грозящий залить необъятные просторы и поглотить все живое.

Дария поняла, что этим царь собственными руками поставил межевой камень, обозначив предел ее нерадостному существованию.

Не попрощавшись, Валтасар вышел. Плечи Дарии опустились; истерзанная душа ее не в силах была воспарить над земной юдолью. Ей вспомнились весенние оттепели на севере, когда яркое солнце растопляет снега и с лап могучих сосен падает на размякшую землю звонкая капель; вспомнилась высокая сосна, шумевшая над ее родным кровом. Весной ветви сосны поникали, отяжеленные. Сейчас она сама была похожа на поникшую сосну.

Вслед за этим увидела она, как поднялось, раздвинулось весеннее небо, луга запестрели половодьем цветов и почек и под раскидистой темно-зеленой сосной остановился юноша с луком в руках.

Дария пыталась подавить в себе нежность, но тщетно, сердце ее таяло, словно искрящийся наст под лучами весеннего солнца. Прикрыв увлажнившиеся глаза, Дария чувствовала, как тревожно бьется сердце при воспоминании о давно пережитом блаженстве.

А над сводами подземелья гремел гимн любви, и великий бог, бог Таммуз, властвующий над людскими сердцами, наперекор всему, распустившимися соцветьями вписывал в книгу земли новые сказания о любви.

Много сказаний и много любви получила в дар от богов страна Субар. Много грез и надежд рождалось и гибло на благословенной земле. Много радостей и печалей изведали людские сердца. И нередко те, что сперва обещали распуститься цветком, прорастали тернием. Так случилось и с сердцем Нанаи.

Ей казалось, что не дни, недели и месяцы минули с той поры, как она пасла своих овец, лелея сокровенные думы и грезя о Вавилоне, а целая жизнь — столько событий произошло за неполные два года.

Вот уже почти два года, как обе армии оспаривают победу в жестоких сражениях и душа Нанаи обращена к Набусардару и его войску. Умерли счастье и радость в ее сердце, осталась лишь мучительная, шипом засевшая в сердце тревога — что ждет ее завтра? Она жила на воле, но борсиппский дворец по-прежнему оставался для нее мрачной тюрьмой. Нанаи не находила себе места, ничто не радовало ее. Она часто казнила себя за то, что покинула родную деревню и своих близких. От них не доходило никаких вестей. Что сталось с ее отцом и тетушкой Табой после прихода персов? В тоске бродила она по дворцу, сопровождая Теку, когда та с клубками пряжи отправлялась в мастерскую к ткачихам. Там она повстречала мастерицу родом из Деревни Золотых Колосьев. Нанаи бросилась ей на грудь, обливаясь слезами.

— Сестрица, родная моя, — обнимая ее, всхлипывала Нанаи. — Одна у нас доля, но у тебя хоть сердце не изранено.

— Всем нынче тяжко, избранница Набусардара, — утешая, ответила ей ткачиха.

— Зови меня сестрой, — просила Нанаи, — после этой страшной войны мы все должны стать друг для друга сестрами и братьями, чтоб никогда больше не повторилось это ужасное кровопролитие. И откуда в человеке столько злобы и ненависти, — повернулась она к ткачихам, — если верно, что боги создали его для радости и любви? Разве не счастливее жилось бы на свете, когда бы в сердцах не плодилась злоба? Откуда взялась она?

— Тебе это известно не хуже, чем нам, госпожа наша, — ответила одна из ткачих, муж которой вместе с Набусардаром защищал стены города. — Глаза у тебя есть, ты не слепой живешь среди нас.

— Я понимаю, на что ты намекаешь, — опустила голову Нанаи. — Не до любви тем, кому нечем прикрыть голову от палящего солнца, защитить ступни от раскаленного песка, у кого нет ни башмаков, ни рубахи, ни юбки, чья кожа трескается от зноя. У меня есть глаза, я не слепая. Когда окончится война, я попрошу Набусардара, моего и вашего господина, раздать свое богатство бедным. Право, он не откажется. Он сам говорил, что вознаградит преданных и храбрых воинов. — Нанаи помолчала. — Для счастья не нужно золота. Живя в одиночестве, в постоянном страхе, я много думала о том, как искоренить злобу и ненависть. — Она подошла к кроснам и провела рукой по натянутой основе. — Вельможи лишили людей счастья, как не видеть этого? Но скажите, сестры: отчего сердце Кира воспылало ненавистью, отчего он пошел с мечом против сынов и дочерей всех племен? Перс Устига, о котором все вы слыхали, сказал однажды, что Кир — царь благородный и желает людям добра. Но какое же это добро, когда человек подымает меч на человека? Разве его руку направляет бог любви и правды? — Нанаи заслонила глаза ладонями и продолжала: — Неужели нельзя иначе объединить народы для защиты от Нового Света? Зачем боги наделили человека мудростью, если он употребляет ее на то, чтобы сеять смерть и кровавые муки? — Нанаи подняла голову и обвела женщин взглядом: Я простая крестьянка, такая же, как и вы, мои сестры, но я вижу — надо вырвать жизнь из тигриных когтей, чтобы каждый жил в покое и радости. Не простой народ хочет крови, а ненасытные звери в человеческом обличье, забирающие последний кусок у ближнего, не знающие счета своим закромам, скоту, золоту и одеждам. Не может быть, чтоб справедливость добывалась одним только мечом.