Антанас Венуолис - Перепутья

— От руки Казимира Каригайлы, брата Ягайлы!

— О боги! Свой своего!

— Такова уж сегодня наша судьба, боярыня!

— А вы отомстили ему?

— Его голову, нанизанную на копье, три дня носили вокруг замков!

— О боги! боги! И все это видели наши враги крестоносцы! — наконец не выдержала Лайма Книстаутайте и заломила руки.

— А удачен ли был поход? — спросила боярыня.

— Нет, боярыня: жертв много, а пользы никакой.

— С чьей же стороны больше жертв? — спросила и Лайма.

— С обеих сторон много, боярышня!.. Еду, а кого найду дома — не знаю; может быть, и в моем замке уже крестоносцы хозяйничают, — наконец вздохнул боярин Кершис. — Да хранят тебя боги, боярыня, да хранят боги и тебя, Лаймуте… Когда приедете в Мариенбург, не забудьте и за меня перед князем словечко замолвить: я тоже многих своих воинов потерял… Да хранят вас боги…

Вскоре отряд крестоносцев с благородными заложницами отправился дальше, а жемайтийцы уехали своей дорогой.

И только в полночь отряд добрался до немецкого замка на берегу Дубисы и напросился на ночлег.

На следующий день крестоносцы выехали рано утром и к вечеру добрались до принеманской дороги.

По пути они попрощались с Кулгайлисом; он вернулся в свою деревню.

Вторую ночь отряд провел в одном селении, которое было битком набито возвращающимися из-под Вильнюса крестоносцами, жемайтийцами и чужеземными рыцарями и кнехтами.

Войско крестоносцев, пополнившееся новыми отрядами литовцев, перешедшими на сторону Витаутаса, вернулось в Пруссию значительно увеличившимся, а ряды чужеземных рыцарей и воинов так поредели, что некоторые части не насчитывали и половины своего прежнего состава.

На обратном пути никто ужо не охотился в пущах Панямуне 38 38 Панямуне — район у Немана ниже Каунаса. и Судувы 39 39 Судува — историческая область между Неманом и Наревом, населенная балтским племенем — ятвягами. и не испытывал желания испробовать свое оружие о шею язычников; все торопились домой и прижимались к Неману. Не пели и святых псалмов, немногие молились, перебирая четки; вылетели из головы храмовые песни и крещение язычников. Набожный герцог Саксонский и закоренелый христианин английский граф Дерби от самого Каунаса спускались по Неману на ладьях и выходили на берег только согреться и переночевать. Отважные рыцари, отдав оруженосцам свои мечи и щиты, ехали по берегу Немана на усталых, измученных лошадях, спрятав руки в рукава и грелись возле разведенных на дороге костров. Когда приближались сумерки, все старались попасть на ночлег в жемайтийские избы. Иногда их набивалось столько, что некоторые, больные и вконец измученные, уже не вставали. Как на грех, ночи стояли очень холодные. Многие крестоносцы, особенно англичане и французы, болели лихорадкой и тифом. Раненых и больных сплавляли по Неману на тех же лодках и судах, на которых прежде везли стенобитные машины и провиант. Другие, лишившиеся лошадей, спускались по течению на поспешно сколоченных плотах. Умерших в пути торопливо и без всяких воинских или церковных обрядов хоронили на островах Немана, в зарослях ивняка, а некоторых измученные кнехты просто выбрасывали ночью на берег и оставляли непохороненными, только забирали их оружие, платье и другие ценные вещи.

Витаутас со своими жемайтийскими полками отступал последним, тем самым как бы охраняя объединенное войско крестоносцев от всадников Скиргайлы. Чтобы не заразиться тифом и другими болезнями, князь запрещал своим воинам ночевать в тех избах, в которых прежде останавливались крестоносцы и чужеземцы. Всех больных или отставших крестоносцев а чужеземцев он приказал доставлять в принеманские немецкие замки, а своих воинов распределял по жемайтийским деревням.

Отряд комтура Германа с благородными заложницами казался в самой гуще возвращающегося княжеского войска. Боярыня Книстаутене тут же узнала от Шарки, где оба ее сына. Комтуру Герману очень хотелось вырваться из окружения княжеских полков и догнать своих, но он не смог этого сделать: утром боярыня нарочно задержалась и выехала лишь тогда, когда тронулись жемайтийцы.

Со своими сыновьями боярыня увиделась в полдень в одном принеманском селении, где Шарка отыскал их полк. Грустной была эта встреча: мать прежде всего спросила о смерти отца, о похоронах; Лайма плакала, обняв братьев, рассказывала о своем плене, о судьбе замка и его людей. Но сыновья Книстаутаса, как истинные воины, не были опечалены. Они шептали матери и сестре про какой-то новый поход на Вильнюс, про жемайтийцев, орден и про то, что сейчас пока не следует сопротивляться крестоносцам, а надо верить в своего князя и выполнять его волю.