Антанас Венуолис - Перепутья

Граф задумался и ответил нескоро. Сначала он окинул взглядом отряд недовольных крестоносцев, скучающих и тоскующих хоть по какой-нибудь добыче кнехтов, а потом спросил:

— А большой ли враг этот сарацин вашему ордену и святой вере?

— Отважный рыцарь, он не только враг нашего ордена и нашей святой веры, он даже своего князя не слушается, ни дань, ни оброк ему не платит и якшается с его и с нашими врагами. Большое и святое дело сотворила бы твоя рука, граф, если бы покарала его.

— А откуда тебе все это известно, брат? — задумчиво спросил граф.

— Отважный рыцарь, еще нынешней весной князь Витаутас посылал нас, своих друзей, в замок этого сарацина, чтобы мы уговорили его присоединиться к общему походу на Вильнюс и чтобы он крестился со своей семьей и со всеми людьми замка.

— А послушался ли он своего князя?

— Да где он там, отважный рыцарь, послушается; это такой закоренелый сарацин, что неизвестно, как до сих пор еще не постигла его кара господня: у себя в замке он напустил на нас змей, гадюк, приказал поклониться его богам, а когда мы воспротивились, то ночью выгнал всех за ворота, чтобы нас хищные звери сожрали. О крещении и святой вере он даже говорить не хочет.

— Неужели князь Витаутас не покарал его за это?

— Отважный рыцарь, князь Витаутас уже давно отказался от Жемайтии в нашу пользу. Теперь он от жемайтийцев лишь одного хочет: чтобы они помогли ему вернуть назад его вотчину и крестились.

— Но неужели король Ягайла не беспокоится о крещении Литвы?

— Король Ягайла Жемайтию давно подарил нам; у него и кроме Жемайтии забот предостаточно. Сегодня он правит обширными землями, постоянно воюет. Жемайтийцы его даже не интересуют. Хотя Ягайла и христианский король, не секрет, что он тоже настроен против крещения литовцев и жемайтийцев; он больше склоняется к русским ортодоксам, чем к святой вере римских католиков, а нас, братьев ордена, всегда только и старается обидеть.

— Но королева Ядвига, такая примерная христианка, неужели ее не заботит крещение язычников? — спрашивал совсем не разбирающийся в этих делах чужеземный рыцарь.

— Если бы это было так, отважный рыцарь, тогда не болело бы сердце у нашего великого магистра. Он так по-отечески заботится о некрещеных литовцах и жемайтийцах, так сокрушается, что даже заболел… Возвышенная, честная и благородная душа у этого брата, нашего великого магистра.

— Хорошо, брат Ганс, я уже почти согласен повести вас в этот замок, но кто мне подтвердит, что все то, о чем ты говоришь, — правда? Пока я гостил в Мариенбурге, слышал жалобы и на вас.

— Подтвердят это все присутствующие здесь братья и поклянутся на святом кресте, что в моих словах нет лжи, а только тревога и забота о душах язычников.

— Хорошо, брат Ганс, я согласен повести вас, но знаешь ли ты дорогу в этот замок?

— Отважный рыцарь, прямая дорога мне не известна, но там нетрудно будет найти проводника.

— А большой ли гарнизон в этом замке?

— Раньше был немалый, но теперь, конечно, сарацин со своими людьми тоже отправился на войну; я думаю, что нашего отряда вполне хватит, чтобы окружить и взять замок… Кстати, отважный рыцарь, может быть, отправляться в такой далекий поход ради этих негодников было бы слишком большой жертвой с нашей стороны, но в замке есть и красавица дочь сарацина, тоже язычница. Уж кого-кого, а ее-то следовало бы осчастливить святым крещением и озарить святым духом.

Рыцарь оживленно посмотрел на брата Ганса и, что-то прикинув, пристыдил его:

— Каждая вновь окрещенная душа невинна и господу Иисусу любезна, красавицы она или бедной язычницы.

— Да, отважный рыцарь, но благодаря ей наш орден смог бы приумножить свою славу и окрестить ее братьев — закоренелых сарацинов, и всех людей замка.

— А сколько ей лет?

— Лет ей, отважный рыцарь, около семнадцати или восемнадцати. Хотя нам, братьям монахам, запрещается смотреть женщинам в глаза и восхищаться их светлым ликом, признаюсь, что я согрешил. Жаль, что она, такая прекрасная и такая стройная, плутает во мраке, не приобщенная к святой вере римских католиков.

— А как ее имя?

— Имя у нее, отважный рыцарь, языческое — Лайма.

— Лайма, — повторил рыцарь и порадовался: — Хотя и языческое имя, но красивое. А мы окрестим ее еще красивее — какой-нибудь Агнессой или Анной… Погоди, брат Ганс, ты говоришь, что до замка два дня пути туда и два обратно, но таким образом мы сильно отстанем от всех и можем опоздать в Вильнюс.