Антанас Венуолис - Перепутья

Утро было свежее, но нехолодное. Поднимаясь, солнышко процеживало свои лучи сквозь ветви еще только-только начавших распускаться берез, и зелень листвы таяла, блекла в белесом утреннем тумане. На опушке, пригреваемой солнцем, кое-где улыбались ранние анютины глазки, пробивались сквозь прошлогоднюю листву голубые фиалки, а на склонах поднималась высокая трава, и, когда светило солнце, на кончиках каждого стебелька сверкали росинки. В низинах уже желтела калужница и зеленела трава. В лесу непрерывно пели-щебетали птицы; вдоль болота заливались соловьи, за топью токовали тетерева, и это очень волновало соколов; изредка приглушенно кричали выпи. То там, то здесь в поднебесье блеял бекас, а неподалеку время от времени повторяла одно и то же камышница: цику, цику, цику, цику… В лесу звучали только голоса птиц; звери молчали.

Хотя, казалось, уже все было готово, старый Висиманта все еще носился на своем коне, куда-то посылал своих помощников, еще что-то налаживал и о чем-то беспокоился. Вдруг большая сова, вспугнутая загонщиками, выломилась из чащобы, хлопая по веткам крыльями, и хотела перелететь через поле в другой ельник. Сокол Кристийонаса забился, подпрыгнул вверх и повис на цепочке. Манивидас отпустил своего сокола, и тот, с быстротой молнии нагнав сову, перевернул ее в воздухе, даже перья посыпались. Вцепившись в зоб птицы когтями и клювом, сокол вместе со своей жертвой упал на землю. Подлетевший сокол Кристийонаса набросился не на сову, а на своего сородича. Оба хозяина галопом поскакали к сцепившимся соколам, разняли их и снова усадили к себе на согнутые руки, защищенные перчатками. Сова, хотя была еще жива, но уже тяжело дышала, разевала клюв и закатывала полные ужаса глаза, а из ее разорванного зоба сочилась кровь и пачкала перья на животе.

Проезжая мимо, Висиманта что-то крикнул им, погрозил нагайкой и показал, чтобы они заняли свои места на линии.

На этом соколиная охота закончилась.

Когда все было улажено, боярин Книстаутас приложил трубу к губам и подал сигнал. Ему ответил на козлином роге старый Висиманта, потом его помощники, а темная пуща отозвалась на все эти звуки далеким и близким эхом. Оба сына Книстаутаса, оставив соколов, заняли свои места на линии. Долго ничего не было слышно; только пели-щебетали, сменяя друг дружку, птицы, заливались соловьи, и все вокруг благоухало весенней зеленью.

«Цику, цику, цику, цику, цику», — словно прислушиваясь к себе, повторяла в тростнике та же болотная птаха.

Вдруг далеко-далеко, в темной пуще, раздался длинный пронзительный свист: это подал сигнал старший загонщик. Тут же откликнулись ему все лесные чудища, все «злые духи»; где-то кто-то засвистел, заорал, застучал, загрохотал, и устрашающие человеческие голоса смешались с беспрестанным грохотом барабана, который будто вырывался из-под земли и все усиливаясь приближался, даже казалось, что где-то там сдвинулась с места и сама пуща.

Кони прядали ушами, раздували ноздри, всхрапывали и прислушивались к голосам, искоса поглядывая на чащу; всадники успокаивали их, не позволяли поддаться страху и разнести охотников во все стороны, что нередко случалось на подобных охотах.

Хотя охотникам и было велено держаться тихо, но не все придерживались этого указания. Рыцарь Греже и боярин Скерсгаудас смеялись над загонщиками, то и дело переговаривались с боярыней и ее дочерью, и их кони не могли устоять на месте. Позади пробовали свои копья и мечи жемайтийские бояре, творили утреннюю молитву братья ордена и зевали от утренней прохлады кнехты. Один лишь князь Витаутас держался спокойно. Он слушал пение птиц, о чем-то думал-размышлял, а когда солнышко светило ему в лицо, он жмурился, наклонял голову и, погруженный в собственные мысли, удовлетворенно улыбался. Прохладное утро, взошедшее солнце, мирный гомон лесных птиц и эта благоухающая юная зелень действовали на него успокаивающе. Он размышлял, улыбался, видел и других. Он еще не готовился к надвигающемуся грохоту и не морщился от утренней сырости. Князь ненавидел и покой, и горячность. С затаенной улыбкой смотрел он на умиротворенного и неторопливо творящего молитву немецкого комтура Германа, который, вонзив меч в землю, даже не думал о том, что в любую минуту выскочивший из чащобы зубр может его, безоружного, вместе с конем поднять на рога; точно так же смотрел князь на беспокойного и не умеющего скрыть свое волнение боярина Скерсгаудаса, когда тот показывал боярыне и ее дочери свое умение в бросании сулицы.