Виктор Сергеев - Унтовое войско

— Бегли бы в цейхгауз.

Хозяин перекрестился, опрокинул рюмку в заросший усами и бородой рот, потянулся к закуси. Пожевал, опять покосился на двери.

— Казенное орудие сохранялось в доме сотенного командира.

— Непорядок, — со знанием дела заметил гость.

— Можа, и непорядок. А для взятия надлежащей предосторожности и прекращения злодейства побежали… поопаслись остаться в тюрьме с одними только саблями. Взяв потребное для себя огнестрельное орудие у сотенного и свечи в казарме, доследовали они обратно и нашли тюрьму отворенной и арестантов-убийц сбежавшими с саблей, отнятой у убиенного им надзирателя Павла Чуркина. Арестантов-то сбежавших искали, да не отыскали. В убивстве подозревался Ефим Холодов. Он из тех трех-то самый дюжий, он, поди, и пристукнул Чуркина. У меня и приметы его есть. Присланы полицией. Черный, яко смоль.

— Много их шляется по земле.

— Да-а… Вот она, жизня-то! Седни живем, а завтрева нет. Покойник-то, царство ему небесное, частовременно выставлял пеню господину сотенному командиру — просил о потребном количестве для тюрем свеч, равно и о переносе в казарму ящика с казенной орудией, но начальство сыграло в столбняка — сих донесениев в резон не приняло.

По жалости своей я его семью призрел, себе на пропитание взял, чтоб по миру не пошли… Катерину-то я с пелен знал. Так и живем. Перебиваемся с хлеба на квас.

В гробу бы он перевернулся, Чуркин-то, ежели увидел бы, что дочь его до сего времени не обвенчана. А ведь, что баять… Катерина-то наша глянется женихам. На неделе заявлялся тут один… сват. Ни чаем-сахаром, ни самогоном я его не угостил, не по нутру он мне, брех собачий.

— Не за свата же выдаешь?! — хохотнул Лапаногов.

— Да ин верно. А по вывеске и лавка у купца. Жених-то энтот славнецкий, токмо ленив. Пойдет гулять — и дело в сторону. Ну да… Потом уж пропьем невесту, если что… Вспрыск за мной.

Лапаногов нашел руку хозяина, торопливо мял тому пальцы, обливаясь потом, шептал:

— Вспало мне на ум… Вопреки судьбы пойду, Яким Степаныч. Войди в мое положение… обожди, не пропивай Катерину.

— Иль задумал чео? — С загоревшимися глазами хозяин придвинулся к столу, совал свою волосатую руку чуть не под жилет Лапаногову. — Сынка твово помню. Как же! Боевит не по возрасту, напугал меня, всех тут напугал… убивцев скорехонько отыскал и сам же, волею божьей, погубил оных. От такого сокола и Катерина не отвернется.

— Обожди, — пыхтел разомлевший Лапаногов. — Какого сына? Сапоги тебе всмятку… Я не про сына. Про свое холостятство баю. Впоперек судьбы, Яким Степаныч. По сердцу мне твоя девка, так и знай.

— Што-ись?

— Баба моя одержима была с давнего времени болезнью… стеснением в груди… и по власти всевышнего померла. Годов пять тому минуло. Выдавай за меня Катерину! Слышь? Я не постою… В кумпанию к себе возьму, лесом торговать зачнешь… деньгу гоношить. А то смотри-и… Вспохватишься, а уж пенки сняты!

Яким Степанович, побелев с лица, подвинулся от гостя, еле выдрал пальцы из потной ладони Лапаногова. Усы его задергались, на кончике носа висела капелька… упала на столешницу. Он обтер рукавом лицо, прокашлялся.

— Не гневи господа, Егор Андрияныч. В голове завихрение. Сразу все перезабыл — где я, кто я…

— Не торопи себя, не торопи! Не выставляй возраженья! К твоей же выгоде. Посуди сам. И духом и телом мощен я, на белом свете не зажился. Никто про то не скажет. А ты мне подсоби… Слышь, Яким Степаныч! Пала мне на сердце Катерина, не отступлю от своего, добьюсь. А ты посодействуй. И я тебя за то самое высоконько подниму. Дом сосновый запишу на тебя. С горницей. Трое дверей на крючьях железных, три окна стеклянных, четыре слюдяных. Что? Не хошь слюдяные? Все семь застеклю! Не пожалею ничего. Слышь? При окнах болты железные…

— Да потише ты, Егор Андрияныч, ради Христа! — шептал побелевшими губами хозяин. — Услышат…

— А пусть! Пусть слышат! При доме получишь ты амбар с завозней, баню, у коей двери опять же на крючьях железных. Крепостной лист на оный дом в залоге у пограничного правления. Поедем в Троицкосавск хоть на той неделе. Мне проще пареной репы. Выскочишь в люди. Чео тут высаливать рукава-то. Эка должность… Староста!

По лицу хозяина ходили красные пятна. Дрожащими пальцами он расстегнул ворот, выпустил рубашку из-под жилета, шумно вздохнул, растерянно и радостно улыбнулся:

— Да я рази против! Ни в жисть! Да я завсегда с почтеньем к тебе, Егор Андрияныч. Засылай сватов. Чео уж там… Пропьем. Катерина бы не перечила. Вольная она, непослухмяная. А може, тебя и не оттолкнет? Позвать, че ли?