Виктор Сергеев - Унтовое войско

— Ваше превосходительство, — отвечал Карсаков. — Нынче же осенью я готов открыть действия двумя отрядами. Один — на Ургу, а другой — на Хайлар с форсированием Аргуни.

— Эти путятины — ей-ей! — доведут нас до войны, — загорячился Муравьев. — Да и китайские правители тоже хороши! За себя я очень сердит на китайцев. Они заставляют меня приносить самые чувствительные жертвы своими глупыми хитростями, а потом молчанием своим. Богдыхан весьма часто меняет правителей в пограничных областях. Не успеешь к одному амбаню присмотреться, глядь, новый едет.

— Боятся, что старый уже подкуплен. — Карсаков улыбнулся. — Взяточничество у них процветает.

Муравьев снова заговорил о миссии Путятина.

— Адмирал нашел неудобным заселение левого берега казаками, — сказал Карсаков. — Он считает, что это вредно отразится на его переговорах.

— Все они одним миром мазаны. Англоманы… Готовы утопить дело рук моей жизни. Во имя успеха его, Путятина, переговоров извольте уйти с Амура! Каково, а? Сколь хитро, столь и глупо. Допер до геркулесовых столбов. А еще адмирал… Да его ургинские амбани не пропустят. Поверь мне, Мишенька, вот увидишь! Не-ет, я нынче же сяду за пасьянс.

Вот так всегда. Махнул на все рукой, а через неделю не выдержал, полез спорить с Петербургом, написал великому князю Константину:

«Не могу скрыть от вашего высочества, что я не разделяю мнения о пользе посольства нашего в Пекин. Мне кажется, что в глазах западных держав настоящее спорное положение наше с китайцами на Амуре более уважительно, чем трактат с уступками, который может быть нынче заключен. Да и само заключение трактата весьма сомнительно по известному упрямству китайцев».

Письмо Николая Николаевича великому князю не проследовало и половины пути до Петербурга, как со Знаменской горы с колокольцами весело спустились кареты полномочного посла, его высокопревосходительства адмирала Ефимия Васильевича Путятина. Кортеж, наделав переполоха за каменными стенами Знаменского монастыря, проследовал без задержек к мосту через реку Ушаковку, где был встречен полусотней казаков и препровожден берегом Ангары в покои генерал-губернатора.

После отдыха Путятин был принят генералом.

Нравится или не нравится тебе миссия адмирала, а улыбайся, проявляй сибирское гостеприимство и радушие.

Путятин обо всем судил, как Нессельроде. И генерал, и адмирал знали друг друга, не раз встречались и посему сразу же приступили к делу.

— Я должен вам заметить, Николай Николаич, — начал Путятин, — что спор амурский составляет главную цель моего посольства. Амур и только Амур!

— Да, разумеется. Мы ничего другого и не ждали от вас.

— Я хотел бы ехать скорее через Байкал, пока там держится лед и подождать в Верхнеудинске…

— Генерал-майор Карсаков будет ожидать вас в Верхнеудинске. Я отписал ему, чтобы он приготовил сотни три казаков.

— На предмет?…

— На тот предмет, если посланника его величества придется доставлять до Урги с поддержкой силы.

— Ну что вы! — удивился адмирал.

— Все может быть. Уж этих амбаней я знаю, они мне крови попортили предостаточно.

— Смею уверить вас, Николай Николаич, что у меня на счет Амура весьма добрые намерения. Сегодня же мы выпьем за успех посольства. Я желал бы… И таково желание его величества… Чтобы придать вес и значимость посольству, всюду выставить почетные караулы и прочее…

— В час вашего приезда в Кяхту, Ефимий Васильевич, город иллюминируем. В Маймачене увидят… Вас встретит рота солдат со знаменем и музыкой. При орудиях. Можно и выстрелить.

— Это прилично… выстрелить. Я, знаете ли, уважаю стрельбу. — У таможни я распорядился поставить казачью сотню с орудием. По городу оповестим, что прибыл посланник, представляющий лицо государя.

— Отменно, Николай Николаич. Все это меня вполне устраивает. Теперь, относительно… наших намерений. Меня в Пекине спросят… Я скажу, что правительство России стремится достичь своих целей дипломатическим путем, что оно никак не хочет ухудшить отношения с Пекином. Английский и французский послы в Петербурге уж как натравливают нас на Китай, но царь и сенат — ни в какую. Насильственных мер на Амуре мы не примем, к языку угроз не прибегнем. Мне строго предписано не вмешиваться во внутренние дела Китая. Строго-настрого.

— А каковы ваши намерения, Николай Николаич? Меня в Пекине непременно спросят. Что я могу им сказать относительно ваших намерений?

Муравьев насторожился: «Вот оно! Прощупывает…»