Д. Коштолани - Нерон

Послами Рима являлись Патриций Валерий Флако, один из тех, который словами благоразумия хотел поддержать мир, и Бебий Тамфило, который пользовался любовью римской черни вследствие участия, с которым относился к ее горестям.

Актеон проявлял нетерпение, желая поскорее прибыть в Сагунт. Он хотел все рассказать своим друзьям, описать настроение Рима и этим предупредить бесполезную жертву города, чтобы он напрасно не упорствовал в тщетной самозащите. Семь месяцев выдерживал Сагунт настойчивое сопротивление. Еще не наступала осень, когда армия Ганнибала появилась перед стенами города, а теперь уже приходила к концу зима.

Корабль оставил позади устья Эбро, и однажды утром, борясь со встречным ветром, заметил Акрополь Сагунта. С высоты башни Геркулеса поднялись клубы дыма. Там узнали гребное судно по квадратному парусу, который употреблялся военными барками Рима.

Солнце находилось в зените, когда корабль, со вздутым парусом и тройным рядом движущих весел, вошел в канал, который вел к порту Сагунта. Над камышами, которые покрывали болота, виднелись мачты нескольких карфагенских кораблей, стоящих в порте.

Экипаж римского корабля увидел группы всадников, которые мчались по морскому берегу. Это были эскадроны нумидийцев и мавров, размахивающих своими копьями и издающих крики, подобные тем, которые они испускали во время сражений.

Один из всадников, в бронзовых доспехах и с непокрытой головой, кричал им, чтобы они остановились. Он подъехал один, пустил своего коня в канал и стал приближаться к кораблю до тех пор, пока вода не коснулась брюха животного.

Актеон узнал его.

— Это Ганнибал, — сказал он обоим послам, которые стояли подле него на носу корабля.

Появились новые эскадроны, словно весть о прибытии корабля произвела тревогу в лагере, стягивая к порту все войска. Позади групп всадников бежали во всю прыть дикие кельтиберы, балеарские пращники, все пешие воины различных племен, которые наполняли стан осаждающих.

Ганнибал, рискуя утонуть, пустил своего коня в воду канала, чтобы его лучше было слышно с корабля, и, повелевая остановиться, протянул свою руку таким властным движением, что весла тотчас же опустились, оставаясь неподвижными вдоль корабельного корпуса.

— Кто вы такие? Чего желаете? — спросил он по гречески.

Актеон служил переводчиком между римлянами и карфагенским вождем.

— Мы послы Рима, прибывшие для переговоров с тобою от имени Республики.

Он долго смотрел, держа руку над глазами и, наконец, узнал грека.

— Это ты, Актеон!.. Вечно ты, беспокойный афинянин. Я думал, что ты в городе. Прекрасно! Скажи же им, что уж поздно; к чему вести переговоры? Вождь, который осаждает город, принимает послов лишь тогда, когда он находится в самом городе.

Грек повторил римлянам слова Ганнибала и перевел их ответ.

— Внимай, африканец, — сказал Актеон Ганнибалу. — Посланные Рима напоминают тебе о дружбе, которая заключена им с Сагунтом. От имени Сената и римского народа, предлагается тебе снять осаду и пощадить город.

— Скажи им, что Сагунт оскорбил меня и что он первый объявил войну, принеся в жертву моих друзей и отказав в почитании моих союзников турдеганов.

— Это неправда, Ганнибал.

— Грек, повтори римлянам то, что я говорю тебе.

— Послы хотят сойти с корабля. Им необходимо переговорить с тобой от имени Рима.

— Бесполезно: они не заставят меня отказаться от моего намерения. Тем более, осада длится долго, войска возбуждены и для послов Рима будет небезопасным мой лагерь, состоящий из дикого люда различных стран, который повинуется лишь тогда, когда находится в моем присутствии. Несколько часов тому назад у нас было сражение, и в них еще не остыл пыл воинственного возбуждения.

Говоря это, он повернул голову к войскам, и последние, как бы приняв его движение за приказ или же, быть может, угадывая по глазам вождя его скрытые намерения, начинали волноваться, приближаясь к каналу, как бы намереваясь пуститься вплавь против корабля. Всадники размахивали своими копьями, окрашенными еще кровью недавнего сражения; подымали свои щиты, на которые более дикие африканцы посадили, как трофеи, головы нескольких сагунтцев, павших в последнем бою. Балерцы, обнажая тупой улыбкой свои зубы, вытаскивали глиняные пули и начинали метать их в римский корабль.

— Видите это? — кричал удовлетворенный Ганнибал. — Невозможно, чтобы я принял послов в своем лагере. Поздно вести переговоры. Остается единственно, чтобы Сагунт сдался в наказание за свои ошибки.