Валентин Азерников - Долгорукова

Кажется, она стала отвечать ему. Её тело, дотоле замершее, подвинулось навстречу, движения стали чаще. Она хотела! Она отдавалась!

— Ты моя перед Богом, — тихо вымолвил Александр, когда они оба лежали в изнеможении. — Ты моя перед Богом. Но я стану добиваться, что бы ты была моею и перед людьми. Отныне я связан с тобою до конца моих дней, помни об этом.

Он глядел на неё глазами полными восхищения и любви. И вдруг она поверила. В ней пробуждалось — пусть медленно — ответное чувство. Робкое, бесформенное, неопытное, как она сама. Она знала, что такое благодарность, привязанность, родственное чувство.

Но любовь, которая захватывает всё естество, не оставляя места ничему другому, никакому другому чувству, с её полной и неизбывной жертвенностью, была неведома Кате. И вот она явилась, и плен её был прекрасен.

— Я отпускаю тебя, Катенька, моя любовь. Но только до завтра. Завтра ты придёшь сюда утром.

Приду, — отозвалась Катя, и глаза её блеснули. В них была благодарность. И преданность.

Мне порою приходит на мысль: не погибли

ли мы окончательно? Не предрешена ли судьба

Российской империи? При таком разладе управления,

при таком отсутствии людей, мыслящих более

или менее одинаково и действующих заодно, возможно

ли предупредить распадение Отечества на части?

Неужели я призван только к тому, чтобы быть свидетелем

его последних содроганий? Или, может быть,

подать ему законный приём мускуса перед кончиною,

то есть перед разложением в новые жизненные формы?

Стараюсь не упадать духом, крепиться и продолжать борьбу...

Последние дни государь император — это бросилось в глаза министрам, являвшимся с докладом, — пребывал в каком-то умиротворённом настроении. Он оказывал многие милости, особенно по представленным ему прошениям, помиловал несколько преступников, осуждённых за неопасные преступления, по своей воле представил некоторых чиновников придворного ведомства к повышению в чине...

Никто не знал причин государева благодушества и благоволения. О них догадывался лишь один человек — генерал-адъютант Александр Михайлович Рылеев. Он более других был посвящён в самые деликатные и сокровенные тайны своего повелителя. И как никто другой оправдывал его доверие. Даже Александр Владимирович Адлерберг, министр императорского двора, родившийся в один год с государем и воспитывавшийся вместе, не был удостоен доверия товарища детских игр.

Рылеев был молчун и испытывал чисто собачью преданность к государю. Адлерберг был граф, потомственный придворный, унаследовавший должность от своего отца, стало быть, мог позволить себе то, что не дозволено выходцу из низов.

Император предпринял несколько либеральных шагов, воодушевивших общество и возродивших угаснувшую было надежду на либеральное царствование. Именно в эту пору он отправил в отставку такого мракобеса, как министр юстиции и глава комитета по крестьянской реформе граф Виктор Никитич Панин. Его место занял Дмитрий Николаевич Замятнин, лицеист, младший однокашник Пушкина, человек просвещённый и либеральный. Это он с одобрения императора приступил к реформе судебного дела. И она была мало-помалу завершена. Новые Судебные уставы восхитили даже такого ретрограда, как Катков, возглавлявшего «Московские ведомости». Он тогда написал в своей газете: «Честь и слава правительственному ведомству, которое так деятельно и верно приводит в исполнение зиждительную мысль Преобразователя, оберегая её от явного и тайного недоброжелательства партий, неохотно входящих в условия нового гражданского порядка. История не забудет ни одного из имён, связанных с этим великим делом гражданского обновления России».

По настоянию великого князя Константина Николаевича Александр назначил на пост министра народного просвещения Александра Васильевича Головнина.

— Это мой давний сотрудник, знаю его с самой лучшей стороны — умён, деятелен. Предан делу, — с жаром говорил Константин Николаевич. — Наконец-то министерство будет в надёжных руках.

— Твоя аттестация этому залог, — благодушно отозвался Александр. И брат его уловил этот новый тон, эту перемену в настроениях государя. Осаждавшийся со всех сторон противниками отмены крепостного права, император пребывал в ожесточении. И это не могло не отразиться на государственных делах. Опасались подступиться к нему с проектами либерального толка.