Валентин Азерников - Долгорукова

— Сделай всё, чтоб они не знали, — сказала она вполне твёрдым голосом. — Они не я, они не простят...

— Неужели ты не понимаешь, что это скандал! — кричал Михаил Кате. Сидящие здесь же Сильвия и Варя молчали, отвернувшись. — Весь Петербург только об этом и говорит. Мы с Сильвией показаться нигде не можем — все сразу замолкают при нашем появлении, словно мы прокажённые какие.

— Я уеду, — сказала Сильвия. — Хватит с меня.

— Вот видишь, — сказал Михаил Кате, — а ты говоришь, это только твоё дело. А оно уже не твоё, оно уже вон скольких дело. Государь — он где, он там, — он посмотрел наверх, — до него этот шквал не достаёт, а нас может смести.

— Да что же мне теперь делать, Миша. Ведь Гошенька уже есть.

— Есть, есть... И я последний об этом узнаю. И выгляжу как последний идиот.

— Ну, а если б ты знал... что, что?

— Не знаю. Но было бы хоть время подумать, как себя вести. А тут — как снег на голову. Совсем зазналась. То — Мишенька, Мишенька, а как приблизилась к августейшему — стойте там, — он указал пальцем в угол комнаты. — Шесть лет мы с Сильвией как в витрине, все глазеют, за спиной шепчутся, улыбаются фальшиво. Но хоть раньше в лицо не плевали, а теперь — вот — я уже платок приготовил.

— Завтра же уеду, — сказала Сильвия. — Мой отец всегда говорил: подальше от трона, раздавят, не заметят.

— Да ладно, ты ещё на мою голову, — сердито посмотрел на неё Михаил. — Разъездилась.

— Ты думаешь, я шучу? С тобой или без тебя — уеду.

— Что значит — без меня? Как это без меня?

— Тогда вместе уедем. Пусть они тут сами разбираются в своих делах.

— Куда это я поеду теперь? Когда с железной дорогой ещё не всё определилось. И я ещё не получил всех своих денег. Получу, тогда видно будет.

— Тогда, может, уже ничего не будет видно, — возразила Сильвия. — В том числе и денег. И если ты думаешь, что Государь сможет заступиться за тебя, то ты ошибаешься. Ему за себя придётся заступаться.

— Как ты говоришь о нашем императоре?

— Так же, как и о своём короле. Чем ваш лучше?

— Что ты сравниваешь! — возмутился Михаил. — Вашего, который... Смешно даже. И — всея Руси.

— Смотри, патриот, какой вдруг стал.

— Что значит — вдруг? Что ты такое говоришь?

— Ладно, ты не в присутствии, что ты пыжишься. Я надеюсь, Варвара Игнатьевна не побежит доносить на тебя.

— Как вы можете, Сильвия! — возмутилась Варя.

— А почему нет? У вас все друг на друга доносят, и это не считается предосудительным. Напротив, благонравно и поощряется.

— Откуда ты знаешь? — сердито спросил Михаил.

— Отовсюду. Да и ко мне, ты думаешь, не подкатывались с этим?

— К тебе?

— Ко мне. Чтоб я осведомляла о твоей сестре.

— Господи, свят... А ты что?

— А ты как думаешь?

— Я надеюсь, ты поставила их на место. С таким — к Долгоруковым. — Он повернулся к Кате. — Ты слышишь? Ты скажи Его величеству. — Сильвия усмехнулась:

— Что же он, не знает? Может, он сам и поручил это.

— Сильвия, — сказала Катя, — ты жена моего брата и мне была как сестра. И всё равно ты не имеешь права так отзываться — не о Государе даже, нет, о человеке, которого я люблю. Об отце моего ребёнка. И, кстати, о человеке, благодаря которому ты живёшь в этом доме. Да, да, а ты думаешь, кто купил его нам? Миша на своё жалованье? А его должность — через три разряда сразу — за его красивые глаза?

— А за чьи — за твои? — с вызовом ответила Сильвия.

Варя попыталась перевести разговор.

— Вы извините, вы скажете, наверное, это не моё дело, это дело вашей семьи, но... я тоже теперь как бы часть её, и если что, мы все внакладе останемся, все вместе. Поэтому я вот что хочу сказать... Вы зря так обеспокоились. Вы в том, что случилось, только плохое видите, — она обращалась главным образом к Михаилу, — только опасения за своё положение в свете, а не видите пользы.

— Пользы? — удивился Михаил. — Что же за польза может быть в этом двусмысленном положении?

— А та, Михаил Михайлович, что Государь теперь будет привязан к Кате не только чувством, но и долгом. Чувство сегодня есть, завтра нет, а долг перед сыном и его матерью останется и будет расти вместе с Георгием. И если Катя перестанет валять дурака, уверяя Государя, что ей ничего от него не нужно кроме его любви, а потребует теперь обеспечить будущее её самой и ребёнка...

— Варя! — одёрнула её Катя.

— Помолчи, Катя, здесь все свои, все тебя любят, и все хотят тебе добра.

— Мне? — усмехнулась Катя.