Виктор Вальд - Палач

О мой Бог! Какое утешение даруешь Ты своим бедным слугам, дабы их не угнетала великая печаль! Как облегчаешь Ты муки детей своих, пребывающих в раскаянии, и как избавляешь их от лишних тягот труда! Сколько бы лошадей надрывалось, сколько бы людей утомляли свои руки в работах, которые делает для нас без всякого труда с нашей стороны эта столь милостивая река, которой мы обязаны и нашей одеждой, и нашим пропитанием. Она объединяет свои усилия с нашими и, перенеся все тяготы жаркого дня, ждет от нас лишь одну награду за свой тяжелый труд: чтобы ей позволили свободно удалиться после того, как она старательно сделала все, что от нее требовали. Заставив стремительно вращаться множество быстрых колес, она вся покрывается пеной, словно ее саму перемололи, и ее течение становится более вялым. Покинув сукновальню, она устремляется в дубильную мастерскую, где выказывает столь же живости, сколь и тщания, дабы изготовить материал, необходимый для обуви братьев. Потом она разделяется на множество мелких рукавов и посещает в своем услужливом течении различные заведения, проворно разыскивая те, что имеют в ней нужду. Идет ли речь о том, чтобы печь, просеивать, вращать, дробить, орошать, поднимать или молоть, – везде она предлагает свою помощь и никогда в ней не отказывает…»

– Скажи еще раз, кто написал этот чудесный гимн машинам?

Патрик закрыл книгу и вновь открыл ее на главной странице.

– Какой-то монах из Клерво. Но почему ты все эти мельницы и прочее называешь машинами? Ведь известно, что это слово применимо более к военным механизмам. Всяким там «онаграм», «мангонно», «требюше» и «скорпионам» [41], а также к штурмовым башням.

– Я знаю, что machanici от времен последних дней древнего мира и по сей день называют людей, которые строят и приводят в действия эти оборонительные и осадные механизмы. Но в дни мира эти люди придумывают хитроумные, полезные для жизни устройства. В прошлые века их было больше, чем в наши дни. Так почему все эти мельницы, дробилки, трепалки и прочее не называть одним словом – машины? Ведь мы никогда не узнаем имен тех, кто придумал и построил то, что приносит пользу и облегчает труд. А так назовем ремеслом тех, кто жил ради этого ремесла.

– Ну, не знаю, Гудо. Тебе это понятнее. Вот только я думаю, если бы у этого городишки была такая речушка, а на ней все эти, как ты говоришь, машины, то уж очень скоро все горожане сгибались бы от огромных кошелей с серебром и золотом.

– Для города этого недостаточно, – после долгого молчания ответил палач. – А вот если бы на такой речушке поставить лесопильню с особыми машинами… Ведь леса сколько угодно, но много ли его обработаешь топором и заступом? Да еще короткими пилами.

– А ты смог бы сделать такие машины для леса?

– Зачем это мне? Я для этого города – палач. Да и много денег нужно для такого дела. Хотя… Тогда балки можно было бы делать быстро и большой длины. А это дорогой товар. И доски – тонкие и ровные по ширине. Вот только… Выбрось это из головы. Давай задувай свечи и пойдем отсюда. Бюргермейстер разрешил читать книги архива при свете дня и во время, когда город не требует выполнения наших обязанностей. А мы…

– Так ведь свечи-то наши, – засмеялся Патрик.

– Это верно. Но сегодня понедельник и нужно собрать налог со старой Ванды. Как там?

Патрик вновь засмеялся.

– Вот уже два месяца, как девки друг другу – родные сестры, а старая Ванда им – мать.

– Глупые женщины. Почему бы женщинам не быть сестрами? Им бы помогать друг другу. Ведь женщинам много тяжелее, чем мужчинам.

– А всем мужчинам стать братьями. Вот было бы смешно. А еще смешнее, что братья будут ублажать сестер. Все вокруг братья и сестры. Потеха! Церкви это вряд ли бы понравилось. Что полагается за кровосмешение?

– Ты вор. И это грех. Тебе отрубить руки – и больше не будет вреда никому. А кровосмешение – это великий грех. И этот грех ляжет на многие поколения кровосмесителей. Пожалуй, тут без костра не обошлось бы.

– Тогда бы у тебя была работа и днем и ночью. Палач Гудо стал бы самым богатым человеком в городе. Да и во всей Священной империи. Ну, если так строго, то и сейчас можно выжечь половину селян, да и в городах бы народу поубавилось. Хорошо, что женщины завидуют друг другу, а мужчины в каждом готовы увидеть врага. Пусть так будет и дальше.

– Пусть, – согласился палач и даже выдавил из себя нечто похожее на смех. – Пошли…

Дверь за мужчинами захлопнулась.

В дальнем темном углу архива, под самым потолком, медленно встал на место небольшой камень.