Анн Бренон - Нераскаявшаяся

— Да ты сама еще столько не спишь со своим Гийомом Марти, — хитро замечает Гильельма.

Раймонда, нисколько не обескураженная, звонко хохочет.

— Посмотрим, может через шесть лет я и захочу бросить его.

Но в следующую секунду она уже совсем другим тоном обращается к родителям:

— Вот видите, всё зло от ваших добрых людей! Сначала вы сами во всё это вляпались, а потом и нас втянули в сие обречённое на провал мероприятие. Вот уже и Гильельма первая пострадала. Не бери в голову, Гильельма, забудь этих проклятых добрых людей. Твою душу точно так же может спасти и священник в церкви.

Её слова вызвали бурю эмоций:

— Не смей говорить плохо о друзьях Божьих! — кричит мать и резко встаёт с лавки.

— Да, в часовне у Пейре Клерга, как же! — смеется Гильельма, подняв обе руки, словно извиняясь за непристойный намёк.

Раймонда тоже смеется, а Раймонд Маури весь колышется от приглушенного смеха. Даже Азалаис не может сдержать ухмылки. Это правда, что у Клергов почти все в роду, за небольшим исключением, были священниками. Пейре Клерг, нынешний священник Монтайю, распутник, каких свет не видывал, обеспокоен только тем, чтобы заглядывать пастушкам под нижние юбки; хоть он и проповедует заповеди, стращая паству божьим и папским гневом, однако же, не стесняется злоупотреблять своим положением, оставшись в исповедальне наедине с женщиной.

— Я думаю, что если б я пришла спасать свою душу к настоятелю Ларок, я бы подверглась меньшей опасности: он старый, плешивый и, говорят, почти ничего не может… — продолжает Гильельма, — но я бы на твоём месте больше не говорила так о добрых людях, Раймонда. Ты ведь даже никогда не слышала настоящих проповедей.

— Очень нужно! Да я последний раз говорю с вами об этом! — кричит Раймонда, обиженно вскидывая голову. — Ни с кем из вас не буду говорить. Вы все трое, а также мои братья, особенно Пейре и Гийом, вы что думаете, если будете осторожничать и скрытничать, то таким образом обеспечите себе мирную жизнь? Все эти ваши мессы без священников, ночные хождения туда–сюда, ваши маленькие тайны и эта ваша дорога уж не знаю к какому такому добру, которого я, благодарение Богу, избежала, всё это плохо кончится!

Она встает, накидывает свою черную шаль и направляется к выходу, но в дверях напоследок оглядывается на своего отца:

— О, не бойтесь, я ничего никому не скажу. Яне приведу в дом Несчастье. Но сами посудите, что теперь будет с Гильельмой?

— Тихо, — взял разговор в свои руки отец. — Не тебе, Раймонда, об этом тревожиться. Тем более, не тебе решать. — И уже собравшись ложиться спать, он оборачивается к своей жене. — Рано или поздно, а Гильельма должна вернуться к своему мужу. Я сам ее верну ему. И сделаю это как можно скорее, пока скандальные слухи не расползлись по всей Монтайю. Я этим займусь. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы угомонить гнев Бертрана Пикьера.

Гильельма не особенно огорчена последними словами отца. Сидя на лавке, она снова прижимается к матери. Приятное тепло очага окутывает все ее члены. Здесь она в безопасности. Завтра будет другой день. Она немного боится, но в этот вечер она просто радуется тому, что, как и раньше, может чувствовать влажный холод стен, жесткий соломенный тюфяк, пропитанный запахом детей. Она развязывает последний узел на чепце, и ее темные густые волосы свободно рассыпаются по спине и плечам, как когда–то, в те недавние еще времена, когда она была маленькой девочкой, Гильельмой, второй дочерью ткача из Монтайю, Эн Маури, человека гостеприимного и всеми уважаемого, несмотря на бедность его дома.

Гильельме шёл четырнадцатый год. Она была высокой девочкой–подростком, смуглянкой со спутанными локонами, с ясным лицом, усеянным веснушками, острыми чертами, вздернутым, как у птички, носом, высоко вскинутой головой. Девочкой–непоседой, всегда в движении, быстрой на дела и слова; ее мать, Азалаис Маури, постоянно бранила ее за непослушание; однако когда она сама говорила о ней с соседями, в ее голосе звучали неожиданные нежность и гордость, выдающие ее истинные чувства. Азалаис словно видела в подрастающей Гильельме саму себя. Но и брюнетка Гильельма, вылитая мать, и ее старшая сестра, блондинка Раймонда, невзирая на несхожесть, несмотря на их ссоры и стычки, вслед за матерью, с бесконечным терпением женщин и дочерей, старательно пряли, ткали, убирали, чистили, скоблили, скребли, тёрли, крошили и еще многое другое делали своими трудолюбивыми руками. Иногда Гильельма была подвержена сильным проявлениям печали или радости, со стороны казавшихся абсолютно беспричинными. Например, вот уже больше года, как старший брат, Пейре, не живет с ними, и ей стало ясно, что ей не хватает его больше, чем кому бы то ни было в семье.