Михаил Старицкий - Перед бурей

—Дал слово Богдану... доглядать семью, хутор, — ответил тот хриплым голосом и затем прибавил, бросая на него исподлобья угрюмый взгляд: — Все знаю... Не говори ничего...

Богун вздохнул тяжело и отвернулся; его взгляд упал на молодого хлопца, что неуклюже стоял возле стола, словно не в своей одеже.

—Тимош? Ей-богу, не узнал, — обнял Богун покрасневшего хлопца.

Ужин начался в мрачном молчании. Ганджа ел много и скоро, пил и того больше; из остальных почти никто не прикасался ни к пище, ни к питью.

—Нужно в частоколе переменить две пали, — не подымая головы, обратился к Ганне Ганджа, — осматривал, подгнили две совсем.

—Ну что ж, там есть дерево.

—Не годится... нужно дуб... срубить в гае.

—Тут жалко, а в кругляке?

—Далеко... нужно зараз.

—Там, от рова, есть как раз такой, — угрюмо заметил Тимко.

—Жалко, Тимосю.

—Не срубим — еще жальче будет, — коротко возразил Ганджа, выпивая свой кубок.

—О господи, господи, господи! — прошептала старуха, покачивая головой.

Снова наступило молчание, прерываемое только тихими стонами больной.

—Да еще мне с коморы... пищалей, — снова обратился Ганджа, — нужно раздать...

—И мне, Ганно, и мне, — оживился дед, — даром, что я старый, а еще постоять сумею... Ого-го! Будут они знать, мучители проклятые! — дед задрожал и смахнул с глаза поспешно слезу. — Я им, псам, ульями рассажу головы!

Все молчали.

Андрийко уронил ложку; все переглянулись, и опять — то же суровое молчание.

—Ганджа, — обратился к нему Богун, — я остаюсь на ночь в хуторе.

—Добре, — взглянул на него многозначительно Ганджа, — но при людях не ходи... Разосланы батавы... хватают.

—Проклятие! — прошипел Богун, ударяя кулаком по столу.

Настало молчание да так и не прорвалось до конца вечери.

—Дай мне, Ганно, ключ от погреба, — заявил Ганджа, уже подымаясь от стола, — выкатить пороху бочонок, свинца...

—Я с дядьком пойду, — сказал не то с просьбой, не то заявил лишь Тимош.

Ганна молча согласилась, молча сняла ключ и молча передала через Тимоша Гандже; тот нахлобучил на брови шапку и вышел в сопровождении деда и хлопца.

Помолилась старуха на образ и, взявши за руки детей, хотела их увести, но маленький Андрийко заартачился.

—Я не пойду спать... я не пойду до лижка... я к козакам хочу.

—Что ты, блазень? Спать пора... И то засиделся, — проворчала коротко старуха.

—Не хочу! — упорствовал капризно Андрийко. — Тимка пустили, и я пойду оборонять. Галю, Галюсю, — подбежал он к Ганне, — пусти меня к дядьке Ивану ляхов бить!

—А их же как оставишь одних? — вмешался Богун, погладив хлопчика по голове.

—Да, нас некому защищать здесь, — улыбнулась и Галя.

—Так я, — подумал несколько хлопчик, — останусь здесь, возле тебя, а все-таки, — упорно он топнул ногою, — все-таки, бабусю, спать не пойду... Я буду целую ночь стеречь Галю... Вот только захвачу лук и стрелы.

—Ишь, что выдумал, — начала было няня, но Галя подмигнула ей бровью.

—Оставьте его, — сказала она, — он козак, — и когда хлопчик побежал за оружием, добавила: — Он уснет сейчас... Я его принесу.

Няня, покачав головой, вышла. Две черноволосых девушки убрали со стола вечерю, оставив Богуну лишь фляжку да кубок.

Ганна подвинула к огню высокий дзыглык, а вернувшийся с луком и стрелами Андрийко уселся на скамеечке у ее ног. Лицо ее было печально и бледно, но ни тени страха не отражалось на нем; Богун склонил голову на руку и, казалось, думал о чем-то горько и тяжело; огонь от каминка освещал их. Так тянулись мучительные безмолвные минуты.

—Что ж, — произнес наконец Богун, подымая голову, — снова беги отсюда... Являйся лишь по ночам, как пугач, сторонись света божьего и добрых людей!

—Куда ж ты, козаче, поедешь? — подняла на него Ганна свои глубокие серые очи.

—На Запорожье, панно: одна у меня родина, одна матерь, один приют! — с горечью воскликнул козак.

Ганна молчала, рука ее задумчиво скользила по волосам уже дремавшего ребенка.

А Богун продолжал с возрастающей горечью:

—И нет у меня, панно, на целой Украине теплого своего кутка... Вот я гляжу на тебя и вспоминаю: была ведь когда-то и у меня мать, гладила и она когда-то так головку малого сына... Только не помню я ни батька, ни матери... Убили ляхи... Все отняли, псы проклятые, — и радость, и волю, и права!