Георгий Федоров - Игнач крест

Разноголосый шум замер. Войдя, Аджар остановился у порога и огляделся. Огромная юрта была полна народа. В центре перед бронзовой китайской печкой, изображавшей сказочное чудовище и издающей тонкий аромат сандалового дерева, на серебряном индийском троне, инкрустированном слоновой костью и цветной эмалью, сидел Бату. Вокруг теснилась толпа приближенных, многие из которых были облачены в китайские халаты преимущественно всех оттенков красного цвета, символизирующего победу. Аджар удивился такому засилию китайских советников, хотя и знал, что их влияние растет с каждым годом, что они мечтают даже о переносе столицы империи из Каракорума в Пекин и хотят, чтобы великий хан стал китайским императором.

Среди этих алых, карминных халатов особенно четко выделялись синие, цвета неба, чапаны тургаутов — личной охраны Бату. Тургауты были хорошо вооружены и внимательно смотрели вокруг, словно выискивая подстерегавшую их господина опасность. Теперь они уставились на Аджара. Да и глаза всех, кто был в юрте, обратились в его сторону. Аджар сбросил полушубок, отстегнул от пояса золотую пайдзу и направился к трону.

Ничто не дрогнуло на широком лице Бату, только малиновый румянец стал медленно заливать его Смуглые с желтоватым отливом щеки. Сидевшие по обе стороны от трона на разноцветных шелковых подушках чингизиды — ближайшие родственники Бату, внуки, как и он, Чингисхана, — вскочили со своих мест. Бату тоже приподнялся и принял у склоненного до земли Аджара золотую пайдзу стоя, при этом все находившиеся в юрте, кроме чингизидов и стражи, пали ниц. Внимательно рассмотрев пайдзу, Бату передал ее чингизидам со словами:

— Внимание и повиновение!

Справа от трона сидели три сына великого хана Угэдэя, двоюродные братья Бату — ханы Гуюк, Бури и Менгу, слева — три его родных брата — ханы Орду, Тонгкут и Шейбани. Каждый из чингизидов имел в своем подчинении целое войско — тумен — десять тысяч сабель. Их побаивался даже сам Саин хан Бату. Аджар видел их так близко впервые. Особенно выделялись ханы Гуюк и Менгу, один — хитрой лисьей ухмылкой, другой — статностью и ростом. Все они были еще очень молоды. Только Бату достиг тридцатилетнего возраста. «Наверно, здесь, в походе, как и в Каракоруме, они оттачивают не столько свое полководческое искусство, сколько искусство плести интриги и бороться за власть», — подумал Аджар. Ханы с жадным любопытством рассматривали пайдзу, стремясь установить ее подлинность. Особенно привлекло их внимание изображение кречета — знак личного посла великого хана, дававший право на такую же власть, как у него самого. Многие из них мечтали о такой пайдзе.

Бату сделал знак своим тургаутам. Ноян, опоясанный металлическим поясом с пряжкой в виде головы кобры, принес серебряный, инкрустированный изумрудами и слоновой костью китайский стул, и Бату заботливо усадил на него Аджара, потом хлопнул в ладоши, разрешая приближенным подняться. Послышался удивленный ропот, а Гуюк-хан прошептал на ухо Бури-хану, не очень заботясь о том, услышит его Саин хан или нет:

— Как же так? Мы, сыновья великого хана и внуки Повелителя вселенной, сидим на простых подушках, а эта старая баба Бату водрузил простого гонца на настоящий трон!

— Подожди, — шепотом ответил Бури, — придет время, и мы отлупим Бату палками и привяжем к его заду верблюжий хвост!

Тут же Гуюк с почтительным поклоном обратился к Бату:

— О ослепительный, мы все мечтаем скорее узнать волю моего великого отца. Прикажи гонцу доложить.

Бату даже не посмотрел на него. Любезно склонив голову к гонцу, он тихо спросил:

— Как здоровье моего дяди, великого хана Угэдэя?

Аджар не спеша ответил:

— Великий хан здоров, да продлится его царство вечно! Но и он, и вся столица омрачены известием о смерти в бою за Коломну его брата хана Келькена. Счастлив тот, кто пал смертью храбрых за величие улуса!

— Да. Увы, дяде было всего девятнадцать лет. Он погиб как настоящий баатур. Дым погребального костра уже отнес его во дворец Тенгри — великого верховного божества вечного неба. — Бату приложил правую руку с удивительно маленькой ладонью к серебряной кольчуге, плотно облегавшей его широкую грудь, и склонил голову, потом он поднял ее, внимательно посмотрел на Аджара и спросил совершенно другим, испытующим тоном: — Какова же священная воля моего господина и повелителя, великого хана Угэдэя?

Вот и настала та минута, к которой Аджар так долго готовился. Он должен как лицедей отождествить себя с Угэдэем, ведь он слышал его голос! Углы губ Аджара брезгливо опустились вниз, глаза выпучились и остекленели — он и впрямь стал похож на великого хана. Тут Аджар встал, простер руку над головами собравшихся и проговорил скрипучим голосом Угэдэя: