Георгий Федоров - Игнач крест

— А что такое пайдза, какой от нее прок? — поинтересовалась Александра.

— Пайдза — это золотая или серебряная дощечка, — ответил Андрей, — с изображением тигра или кречета. На пайдзе ханского гонца должна быть надпись: «Вечного неба силою, соизволением и могуществом великого хана Угэдэя. Кто не повинуется его повелению, тот преступник и умрет».

— Ты прав, князь. Надо торопиться! — поддержала его Александра.

Князь Андрей встал, коротко бросил Бирюку:

— Ты с одним охотником поедешь со мной. И ты тоже, — обратился он к Амбагаю.

— А мы двинемся прямо к Торжку, — сказала Александра, — попытаемся осуществить свой план.

— Хорошо, я найду твои следы по трупам врагов, — скривил губы в усмешке князь. Он низко поклонился Александре и добавил: — Береги себя, боярышня.

Голос у Андрея дрогнул, выдав было охватившее его волнение, которое он так хотел скрыть, но Андрей быстро вышел из подклети, по своему обыкновению ни с кем не попрощавшись, ни на кого не глядя, бросив только напоследок мимолетный, казалось бы ничего не выражающий, взгляд на Александру.

Уже в седле, когда они выехали из Игнатовки, Андрей спросил Амбагая:

— И много среди монголов таких, как ты, идущих за просветленным?

— Нет, пока немного. Но число их растет, и я забочусь об этом. С тех пор как Хай-юнь стал проповедовать это учение среди нас, не прошло еще двух циклов годов.

На берегу Меты отряд остановился. Князь протянул Амбагаю саблю, лук и колчан и сказал:

— Возьми, если ты вернешься к своим без них, тебя казнят. Поезжай.

Молодой монгол изумленно посмотрел на него:

— Ты возвращаешь врагу оружие и свободу?

— Нет, — спокойно ответил князь, — я прощаюсь с другом. А хану Бату можешь сообщить, что гонец не замедлит прибыть по назначению. А теперь вперед, к Евстигнею! Указывай путь, — приказал он Бирюку.

И они крупной рысью двинулись по хорошо утоптанной тропе, вьющейся среди холмов.

Амбагай долго неподвижно сидел в седле, глядя на удаляющихся всадников. Потом пристегнул саблю, закинул за плечо лук и колчан и поскакал по льду реки в сторону Торжка.

Новгородцы встали и вправду с первыми петухами, оседлали коней, а на захваченных после боя посадили набитые соломой чучела, завернутые в холстины, как в плащи. На «головах» у них красовались монгольские шлемы или колпаки, с боков приторочены копья и ножны мечей. Снарядили несколько саней, в которые погрузили часть оружия, белые балахоны, горшки с греческим огнем, съестные припасы для себя и овес для лошадей и под водительством Александры отправились в дальний путь к Торжку, до которого оставалось еще около ста верст.

На прощание Устинья перекрестила каждого, тихонько причитая и даже слегка подвывая.

Ведь с ними уходил и ее единственный сын Кузьма. Дарья стояла молча, не сходя с крыльца, глядя в ту сторону, куда направлялся отряд, и только раз перевела взгляд на рыцаря, посмотрев на него с такой тоской, что Иоганна всего обдало жаром.

Хотя вместе с крестьянином Кузьмой их было всего одиннадцать человек, вид отряда казался весьма внушительным: ведь каждый вел в поводу одну или две лошади с чучелами, посверкивающими наконечниками копий, щитами да шлемами, привезенными из-под Ильиной горки.

Первый раз заночевали на речке Поведь. Повалил снег, так что двигаться дальше было тяжело, пришлось ждать рассвета. Тронулись в путь, когда прояснилось. В морозной пыли стали попадаться быстрые татарские разъезды, но, не желая ввязываться в бой с большим и хорошо вооруженным отрядом урусов, помаячив вдалеке, бесследно исчезали, вызывая смех и шутки. Только рыцарь и Александра ехали молча, погруженные каждый в свои думы. Но вот боярышня, придержав коня, дождалась, пока рыцарь поравняется с ней, и негромко спросила:

— Дядя Иоганн, ты полюбил Дарью?

— Да, Алекса, полюбил, — ответил Штауфенберг несколько смущенно, но твердо. — За годы странствий я с разными женщинами сближался, а вот что такое любовь, не знал. А теперь узнал. Так узнал, что даже на Дарье Пантелеевне жениться готов был.

— А что же раздумал? — насмешливо спросила Александра Степановна.

Но рыцарь не принял ее тона и отвечал серьезно и даже сумрачно:

— Видишь ли, она один раз уже овдовела. А ведь ты сама прекрасно, что нас всех ждет, знаешь… Зачем же мне второй раз ее вдовой делать?