Дмитрий Евдокимов - Воевода

— Как ты — не надо! — неожиданно загоготал ехавший с другой стороны Пожарского Никита Хованский.

— Что ты имеешь в виду? — вспыхнул Хворостинин.

— А то, что наш молодой царь перенял нравы своего батюшки. У того для этого Федька Басманов был, у этого — ты!

Хворостинин смешался, пробормотал:

— У древних эллинов это за обычай считалось.

— Нам древние эллины — не указ, — пробасил Хованский.

Хворостинин, не желая продолжать спор на столь скользкую тему, вновь обратился к Пожарскому:

— Так как, поговорить мне насчёт тебя?

— При дворе мне невместно, — упрямо тряхнул головой князь. — Если уж просить, так чтоб послал меня государь куда-нибудь на воеводство.

— А не молод ли ты, батюшка?

— Двадцать восемь скоро, возраст мужа!

— Ну, что ж, может, и попрошу, — капризным голосом сказал Хворостинин и, пришпорив коня, стал догонять царскую свиту.

— Кто как себе чины зарабатывает, — ехидно бросил ему вслед Хованский. — А настоящим воинам место — на задворках.

— Ничего, придёт и наше время! — уверенно заявил Пожарский, ещё переживавший сладостное чувство победы над иноземным рыцарем.

Редкая неделя проходила без учений. Строили всё новые крепостцы, по которым стреляли из пушек. Царь добивался, чтобы не только пушкари, но и каждый воин мог метко стрелять как ядрами, так и «кувшинами с зельем» [74] Разрывные снаряды. . Он подробно рассказывал и показывал, как действуют польские гусары при атаке и обороне. Дмитрий Пожарский, с увлечением принимавший участие во всех учениях, убеждался в их пользе — раз от раза русские воины действовали всё более дружно и слаженно.

Царь был неутомим на новые придумки. Когда лёд сковал Москву-реку, приказал выкатить на торжище перед Кремлем, где обычно торговали зимой целиковыми освежёванными тушами быков, что, замороженные, стояли как живые, чудную крепость на колёсах. Изготовили её на Пушечном дворе плотники да пушкари, однако потрудились и богомазы. На воротах были изображены гигантские слоны, вроде тех, что были в войске Александра Македонского. Амбразуры были выполнены в виде врат ада, в пламени и дыму, а окошки, из которых торчали жерла полевых пушек, изображали головы страшных чертей. Когда пушки по команде царя начали палить, извергая огонь, москвичи, стоявшие на крутом берегу, стали испуганно креститься:

— Сатанинская затея, воистину!

Страху прибавила юродивая старица Елена, которая, протолкавшись вперёд, начала грозить царю сучковатым пальцем:

— Чую, что смерть уже идёт к тебе, Димитрий! Дьявол скоро заберёт тебя!

Испуганно отшатнулись от юродивой люди, ожидая неминучей кары. Но царь только рассмеялся, радуясь успеху своей затеи:

— Если мне москвичей удалось попугать, то что будет с дикими татарами! При виде такого чудища бросятся врассыпную и передавят друг друга!

Однако снова поползли по Москве слухи о том, что сильно не твёрд государь в православной вере. Напрасно Димитрий по совету Басманова совершил шествие на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, напрасно проявлял неустанную заботу об изготовлении церковных книг, торопя известного печатника Ивана Невежина. Напрасно исправно посещал церковные службы и навещал матушку в монастыре.

Чтобы окончательно развеять все сомнения, Димитрий хотел было приказать, чтобы выбросили из Угличского собора останки мальчика, якобы поповского сына. Но Марфа, которая вроде бы действительно полюбила молодого царя как сына, вдруг превратилась в лютую тигрицу.

— Только осмелься! — шипела она, выставив вперёд руки, — Ославлю так, что покатится твоя головушка!

Димитрий понял, что совершил непростительную ошибку, начал каяться, внешне они помирились, но Марфа больше никогда не была с ним сердечна. И опять слухи о самозванце поползли по столице...

— Шуйский мутит воду! — жарко убеждал Димитрия Басманов.

—Доказательства есть?

— Чует моё сердце, что корень зла в этой гадине!

Царь покачал головой:

— Не верю! После того как я простил его и снова приблизил, он — верный столп нашему трону!

...В Польшу собирали царских послов. Дьяк Афанасий Власьев принимал по описи многочисленные подарки, предназначенные для будущей царицы.

Городу Кракову, а точнее, его воеводе, Николаю Зебржидовскому, предназначался подарок со значением — необычайно красивый персидский ковёр, на котором было изображено сражение. Знатным шляхтичам посылались дорогое вооружение и конское снаряжение.