Ольга Иванова - Гаухаршад

Кель-Ахмед в задумчивости перебирал бумаги на своём столе. Под распахнутым казакином из зелёной парчи виднелся тёмно-вишнёвый кулмэк [23] Кулмэк – рубашка, платье. . Драгоценный пояс с застёжкой, украшенный бирюзой и опалами, был перекинут через подлокотник кресла. Эмир затёкшей спиной прислонился к обитой бархатом спинке сидения, неспешно провёл старческой ладонью по ажурным завиткам пояса, его взгляд задержался на крупном топазе. В его роду всегда ценились редкие камни за необычный цвет, чистоту и крупные размеры. Топаз был красив, отсвечивал прозрачным золотистым свечением на голубую бирюзу, хороводом кружившую вокруг камня. «Помоги мне, о Камень, дарующий заблудшему в лабиринте истины внутреннее просветление! [24] В древности топаз считался камнем внутреннего просветления. Укажи, правильный ли я избрал путь, не была ли вся моя жизнь ошибкой, долгой ошибкой длиною в целую жизнь!»

Кель-Ахмед вздрогнул от этой мысли, столь неожиданно пришедшей в его голову. С каким нетерпением когда-то он ожидал смерти отца, как рвался к власти! Он презирал своего родителя, который поддерживал мирные отношения с урусами, и его политику называл трусостью слабого старика. Все эти годы Кель-Ахмед придерживался иных взглядов, всю жизнь провёл в борьбе за «восточную» направленность великого ханства. А ныне всё перемешалось в его голове, зашатался замок так долго лелеемых планов, рухнул вместе с шейбанидом Мамуком. Может быть, следовало обратиться за новым повелителем в Ногайскую степь или послать своих людей в Хаджитархан. Но никто не мог уверить старого улу-карачи, что пришлый правитель, воспитанный в чужих землях, не поведёт себя в Казанском ханстве, подобно башибузуку, ворвавшемуся во враждебный город.

Мало кто из вельмож казанских знал о его метаниях. Знатнейшие карачи и сами проводили дни и ночи в раздумьях. Страна не могла оставаться без повелителя; Казань ждала своего правителя, и даже притихшие улочки и слободы, казалось, переполнились людским ожиданием. Никто из жителей ещё не знал, что ширинский эмир, глава казанского дивана, решился поменять политику государства, доверенного его заботам. То, что многие годы для него казалось невозможным, случилось в одночасье. Встав этим утром со своего ложа, эмир решил отправить гонцов к казанским карачи и объявить им свою волю. Казань должна была примириться с Москвой и просить на ханский престол сына покойного Ибрагима.

Шум, донёсшийся со двора, заставил Кель-Ахмеда вскинуть голову. Он тревожно прислушивался к топоту коней, окрику стражи и многоголосому человеческому гомону, но в следующую минуту с силой вскинул своё крепко сбитое тело и подошёл к окну. Сквозь приоткрытый ставень глава дивана разглядел эмиров, которые ответили на его приглашение. Он увидел плутоватого Садыр-Барына с круглым, как луна, лицом и утонувшими в глубине набрякших век хитрыми глазками. А ещё сухонького старика Агиш-Мансура, оправлявшего свой длинный бархатный чапан. Не было среди прибывших гостей только главы рода Аргынов. Улу-карачи задумался, пощипывая седеющую бровь. Его озадачило отсутствие бека Урака, всегда стоявшего на его стороне. Он заметил, что эмиры в сопровождении своих телохранителей вступили в пределы дворца. Тогда Кель-Ахмед снял пояс с подлокотника кресла, перетянул им парчовый казакин и, вскинув голову, отправился встречать дорогих гостей.

Лишь утром следующего дня стало известно, что Урак-Аргын, единственный из высших вельмож, не согласился с решением улу-карачи. Урак с ближайшими людьми бежал в Кашлык вслед за ханом Мамуком. Казанское же ханство послало в Москву официальное посольство с просьбой прислать им правителем младшего сына хана Ибрагима и госпожи Нурсолтан – солтана Абдул-Латыфа, ныне проживавшего в Звенигороде.

Гёзлев пропах запахом солёной рыбы. Портовые склады забивали бочками с товаром, который пользовался особым спросом в Венеции, Генуе и итальянских княжествах. В море сновали рыбачьи суда-барки, без устали закидывающие сети и наполнявшие недра лодок живым серебром. В небольших поселениях, раскинувшихся по берегу мелководной гавани, семьи рыбаков с рассвета до заката разделывали богатый улов. Песчаный берег был усеян чешуёй, гниющими останками рыб, в больших плетёных корзинах копошились крабы. Особо ловким из них улыбалось счастье: зацепившись тёмными клешнями за край корзины, они переваливались на песок, замирали на мгновение, а через секунду уже, перебирая проворно множеством лапок, улепётывали к воде. Удачливые достигали водной кромки, смешивались с морской пеной, исчезали, прячась под камнями. Но многих подводила жадность. Учуяв запах гниющих кишок, крабы поворачивали к высившимся кучкам из рыбьих останков. Около желанной добычи уже кружили крикливые чайки; тащил свой кусок неповоротливый баклан, лениво взмахивая крыльями. А по берегу, на беду крабам, пробежали с гомоном и криками босоногие мальчишки. Они попутно похватали разбежавшихся особей за клешни и забросили их назад в корзину с кучей пленённых сородичей.